Книга Пантеон оборотней, страница 209 – Евгения Якушина

— Если вы такой поборник законности, Дмитрий Николаевич, почему вы не на коронной службе? А?

— Каждый выбирает служение по себе.

Остроградский хлопнул по колену.

— Вот! Вот! Золотые слова! Каждый по себе! Отчего же тогда, извольте объяснить, милостивый государь, описанный вами отряд мстителей – если, конечно, допустить, что он существует – отчего этот отряд не имеет права быть?

— Вы, Всеволод Александрович, всё-таки решительно желаете услышать мою оценку вашего деяния с точки зрения нравственности? Что ж, пожалуйста! То, что вы сделали, отвратительно! Ради удовлетворения своих неоправданных амбиций вы решили поиграть в незримого героя и, мало того, что позволили себе решать, кто и почему достоин смерти, так ещё вовлекли в это наивные светлые души, вложив в их руки топор палача и поставив на линию огня. Сами же вы прятались за их спинами! Вы манипулировали своими сподвижниками, спекулируя на честных порывах и благородных, в сущности, воззрениях. Вы, Остроградский, трус и подлец с непомерным и нездоровым самомнением.

— Выбирайте выражения, господин Руднев! – скривился Остроградский, но упорствовать в своем оскорблённом достоинстве не стал, а вместо этого спросил. – И что же, у вас есть доказательства того, что я имею какое-либо отношение к убийцам с серебряными пулями?

Руднев выдержал драматическую паузу, сверля дипломата тем своим взглядом, который, казалось, был способен читать самые сокровенные и потаенные тайны человеческой души.

— А откуда я, по-вашему, узнал про «Юных разведчиков»?

Остроградский заметно заволновался.

— Вы блефуете! – заявил он. – Вы ничего не знаете! И доказательств у вас никаких нет и быть не может!

Дмитрий Николаевич неторопливо достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист разлинованной бумаги, очевидно вырванный из школьной тетрадки. С одного угла бумага была замарана густым бурым пятном, происхождение которого сомнений не вызывало.

— Вы знаете почерк Жарковского? – невозмутимо поинтересовался Руднев у побледневшего при виде окровавленной записки Остроградского. – Впрочем, неважно. Вот вам образец.

Вслед за запиской появилась свёрнутая в трубочку тетрадь, на обложке которой ещё неустоявшимся, почти детским почерком было написано, что это тетрадь для записи уроков по русской словесности ученика такой-то гимназии Алексея Жарковского.

Дмитрий Николаевич развернул окровавленный листок и, приложив к обложке тетради, продемонстрировал дипломату.

— Посмотрите внимательно. Видите? Почерк один. Эту записку мой напарник обнаружил на груди убитого мальчика, скончавшегося буквально у него на руках. Полиция о ней не знает. Читайте!.. Читайте, говорю вам!

Всеволод Александрович застыл, словно в параличе, потом неуверенно протянул руку к записке, но в последний момент отдёрнул её так, будто бумага его обожгла.

— Читайте из моих рук! – нетерпеливо наседал Руднев. – Или, может, вам прочесть? Тут сказано: «Дорогой мой и любимый брат! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не грусти! Знай, что моя смерть не была напрасной! Я отомстил проклятым тевтонам за твою кровь и кровь нашего отца!..» Дальше не видно из-за пятна, а потом продолжается: «… хочу, чтобы ты знал, что твой брат был героем. Ты сам всё поймёшь из дневника…» Опять пятно, и после: «…какая это гордость и честь быть не просто «Юным разведчиком», но ещё …» Снова не разобрать, и уже в конце: «… ты это место знаешь. Там и спрятал, чтобы маменька не читала. Прощай, брат! Не поминай лихом! Береги матушку. Твой любящий брат Алёша» … Ну, что, Всеволод Александрович, я развеял ваши сомнения в отношении доказательств?