Книга Лавка забытых вещей. Дело о белом пере, страница 1 – Марина Исайр

Когда я впервые увидела Ровенхольм, мне захотелось остановиться прямо посреди вокзальной площади, поставить саквояж на мокрую мостовую и честно признаться самой себе, что я, кажется, совершила большую глупость.

Нет, город был красивым. Даже слишком. Он сразу обрушился на меня вывесками, колёсами экипажей, криками разносчиков, запахом дождя, мокрого камня, горячей выпечки и магического дыма, который тонкими цветными струйками поднимался над крышами мастерских. В Эльмаре всё было тише и строже. Там даже ветер, казалось, ходил по улицам осторожно, чтобы не задеть храмовые колокола и не потревожить стариков на лавках у ворот. А здесь ветер хватал людей за полы плащей, переворачивал газетные листы, путался в фонарях и вёл себя так, словно город принадлежал ему не меньше, чем городскому совету.

Я стояла среди этой суеты с дорожным саквояжем в одной руке и клеткой без дверцы в другой, а чёрный кот с золотыми глазами сидел сверху на моих вещах и смотрел на столицу Альварона с видом существа, которому давно обещали приличный приём, но почему-то не подали ковровую дорожку.

— Моррис, слезь.

Кот моргнул.

— Я серьёзно. Мне тяжело.

Он медленно повернул голову к ближайшей булочной, где в витрине золотились круглые булочки с сахарной корочкой, и по его морде стало понятно, что мои трудности его, конечно, трогают, но не настолько, чтобы он прямо сейчас менял удобное положение на саквояже.

— Поняла, — пробормотала я. — Ты просто занят оценкой местной кухни.

Моррис всё же спрыгнул, но сделал это с таким видом, будто решение принял сам и исключительно потому, что хотел осмотреть мостовую. С фамильярами вообще трудно спорить, а тем более с теми, кто не признаёт себя фамильяром вслух, зато ведёт себя так, будто остальные живые существа появились на свет для его обслуживания.

Я поправила шаль, машинально проверила кошель с деньгами и коснулась цепочки под воротником. Медальон матери Агаты оказался тёплым, хотя день был промозглый, и от этого в груди снова заныло.

Мать Агата умерла три недели назад.

За годы в приюте я привыкла к мёртвым настолько, насколько вообще можно привыкнуть к тому, что за твоим плечом иногда кто-то шепчет, вздыхает или требует найти потерянное кольцо, потому что «оно точно лежало в верхнем ящике, пока внучатый племянник не начал слишком часто наведываться в гости». Кто-то из умерших уходил сразу, едва за ним закрывалась Грань. Кто-то задерживался, если слишком сильно любил, боялся или не успел проститься. А кто-то и вовсе годами стоял у окна, потому что живые никак не догадывались переставить вазу с подоконника на стол.

Я всё это видела, слышала и с детства знала: смерть не всегда молчит.

Но мать Агата не пришла.

В ночь после похорон я сидела в архиве до самого рассвета. На столе догорала свеча, за стеной поскрипывали старые балки, а я всё ждала, что в углу появится знакомый силуэт в сером платье, и мать Агата, как обычно, скажет: «Лилия, не сутулься, даже если разговариваешь с покойником», но свеча оплыла, коридор посерел от утреннего света, где-то внизу проснулись младшие дети, а она так и не появилась.

Вот тогда я и поняла, что одиночество бывает разным.

Можно быть одной в комнате. Можно быть одной в толпе. А можно вдруг остаться без единственного человека, который знал о тебе правду и всё равно не боялся.