Книга Лавка забытых вещей. Дело о белом пере, страница 10 – Марина Исайр

— Дома не обижаются.

Где-то в стене глухо стукнуло.

Я помолчала.

— Ладно. Этот, возможно, обижается.

— Я же говорила.

— Не привыкай к тому, что ты права.

— Поздно.

Вещей у меня было немного. Три платья, две книги матери Агаты, тетрадь для заметок, набор перчаток, мешочек с деньгами, маленький нож с костяной рукоятью и несколько писем, которые я не перечитывала, но и выбросить не могла.

Письмо матери Агаты я положила в ящик стола.

И долго не закрывала.

Глупо, наверное, так смотреть на бумагу. Но иногда бумага остаётся единственным местом, где ещё живёт голос человека. Там, в неровных буквах, в пятнах чернил, в оборванной фразе.

— Она умерла? — тихо спросила Тая.

Я подняла глаза.

Она сидела на краю стола, хотя её платье уходило сквозь дерево, и впервые за весь вечер не пыталась шутить.

— Да.

— И не пришла?

Я сжала край ящика.

Вот за это я уже почти успела её полюбить. Она не стала говорить «мне жаль» так, как говорят живые, когда не знают, куда деть руки. Не стала уверять, что всё наладится. Не спросила лишнего.

Она поняла самое главное.

— Не пришла.

Тая посмотрела на письмо.

— Может, ей было куда идти.

— Может.

— Это ведь хорошо?

Я закрыла ящик.

— Наверное.

Но голос всё равно дрогнул.

Ночь прошла беспокойно.

Дом скрипел, вздыхал, щёлкал где-то в стенах и, по-моему, проверял, как быстро я начну ругаться. Внизу шептались старые призрачные следы. Тая несколько раз напевала мелодию из шкатулки, пока я не попросила её выбрать что-нибудь менее заунывное или хотя бы не повторять один и тот же кусок до рассвета. Моррис устроился у меня на ногах, и когда я попыталась повернуться, посмотрел так, будто я нарушаю условия договора проживания.

Утром я встала разбитая, но живая.

Для первого утра в подозрительно дешёвой лавке это уже было достижением.

Я умылась ржавой водой, которую кран отдал с видом великой милости, надела тёмно-зелёное платье, заплела волосы и спустилась вниз. В торговом зале было прохладно, но свет из витрин ложился на пол почти красиво. Пыль, конечно, никуда не исчезла, зато теперь хотя бы часть полок выглядела так, будто к ним можно подойти без риска подцепить древнее проклятие или аллергию.

Я отодвинула засов и повесила на дверь табличку:

«Открыто».

Минуту ничего не происходило.

Потом рядом, прямо на косяке, появилась вторая надпись, выведенная мелом:

«Живым входить осторожно».

Я медленно повернула голову.

Тая стояла рядом с самым невинным видом.

— Что?

— Сотри.

— Но это честно.

— Честность пугает покупателей.

— Тогда напишем мягче. «Живым входить с надеждой».

— Нет.

— «Мёртвым скидка»?

— Тая.

— Ладно, ладно. Но маркетинг у тебя слабый.

Я забрала у неё мел.

Первой в лавку вошла соседка из булочной.

Я поняла это ещё до того, как она представилась, потому что вместе с ней в помещение вошёл запах корицы, горячего теста и такой уверенности, с какой чужие женщины обычно заходят только туда, где уже решили всё проверить. Полная, румяная, с острым взглядом и корзиной в руках, она оглядела меня, прилавок, Морриса, потом потолок и только после этого удовлетворённо кивнула.

— Новенькая?

— Лилия Сантер.

— Минна Брок. Булочная слева. Если дом начнёт выть, стучите в стену. Иногда помогает.

Я не сразу поняла, шутит она или нет.

— Он часто воет?

— По средам. Но если дождь, может начать во вторник вечером.