Книга Старуха, страница 59 – Анна и Валентина Верещагины

Вот он. Останавливается. Взгляд, со слегка подрагивающими ресницами, находит мои глаза и задерживается.

На секунду...

Еще на одну...

Дольше, чем предписывает протокол.

Дольше, чем дозволено...

Это мгновение длится целую вечность. Никто, кажется, не замечает этого крошечного, но чудовищного нарушения дистанции. Никто... кроме Марии.

Слышу, как она чуть втягивает воздух, замечаю боковым зрением, как её пальцы бессознательно сжимают складки юбки.

— Ваше Императорское Величество, — раздаётся голос.

И всё.

Мир рушится и собирается заново вокруг этого звука.

Его голос…

Он не просто низкий. Он — как самый дорогой, самый густой бархат, что мягко падает в полной темноте, укутывая, лишая воли. От этого звука по спине, от самого основания позвоночника до затылка, бегут мурашки. Не холодные, а горячие, трепещущие.

Чувствую, как слабеют колени. Как дрожат пальцы.

Это предательское тело!

Заставляю мышцы лица растянуться в улыбку. Ту самую, безразличную, светскую улыбку императрицы. Чисто механическое движение, в то время как внутри меня бушует шторм, сметающий все берега разума, когда он приближается и обменивается с Наилем парой дежурных фраз, я чувствую приятный аромат. Теплого дерева, бергамота и чего-то еще... в меру сладкого.

Эмоции, которые я заковывала в лед и прятала в самый дальний сундук души, вырываются наружу, бьются о рёбра, требуя выхода.

Паника, дикая, запретная радость, страх разоблачения, безумная надежда — всё смешалось в один клокочущий вихрь, который заглушает даже назойливые вопли старухи.

Дальше всё тонет в молочном, густом тумане. Я киваю. Что-то говорю в ответ, но свои собственные слова не слышу. Кто-то ещё подходит, произносит что-то. Их лица — размытые, незначительные пятна, их слова — бессмысленны где-то на периферии сознания. Я не помню никого и ничего. Только его глаза, смотревшие на меня так, будто видели сквозь слои парчи, бриллиантов и грима... Как тогда у дверей художника.

Я прихожу в себя от прикосновения. Твёрдого, властного, привычного, отвратительного — на моей руке.

Император.

Его пальцы сжимают мои перчатки с откровенной собственнической силой, переплетают наши пальцы.

Приглашает на танец.

Обязательный, церемониальный танец, который должен поставить жирную, победную точку в этом светском сезоне, показав всем единство и незыблемость трона.

— Что ж… — мысленно вздыхает во мне та девушка, только что пережившая собственное крушение.

Придётся танцевать.

Снова натянуть на лицо эту тяжелую, позолоченную маску. Сделать глубокий, предательски дрожащий вдох в тесном корсете. Изображать ту, кем я, кажется, уже никогда не смогу быть на самом деле. Хотя бы до последних аккордов этой бесконечной мелодии.

* * *

Император протянул руку — не приглашая, а утверждая. Ладонь, широкая и сильная, лежала перед ней бесспорным фактом. Розалинда, подчиняясь вековому ритуалу, вложила свои пальцы в его хватку. Её собственные пальцы, спрятанные под тончайшим кружевом перчаток, подрагивали. В этот момент дирижёрская палочка взметнулась вверх, и звуки оркестра мощной, слаженной волной хлынули в зал, заполняя собой малейшую пустоту. Они закружились.

Движения Наила безупречны, как отточённая механика часов: уверенные, властные, не оставляющие места случайности. Он вёл императрицу с неоспоримым мастерством, заставляя паркет скользить у неё под ногами, а когда её взгляд на мгновение встретился с его, её внутренне передернуло.