Книга Старуха, страница 1 – Анна и Валентина Верещагины

— Короли и тузы, — пробормотал кто-то за моей спиной на чистом английском, в котором прозвучало что-то среднее между восхищением и раздражением.

— Бабка их просто размазала.

О, а это по-русски уже. Знай наших!

Я не стала оборачиваться. Пусть бормочут. В моём возрасте право на небольшую театральность, кажется, уже заработано. Просто улыбаюсь, поправляю нитку жемчуга на шее — недорогого, но своего, с историей — и смотрю на молодых людей напротив.

Девушка в белом платье, с лицом куклы и глазами, полными не столько азарта, сколько скуки от слишком лёгкой жизни. Актриса, говорят. Или просто содержанка с хорошими манерами. Сидит, будто на съёмках — каждый жест выверен. Рядом мужик, стареющий, но вроде магнат с лицом уставшего бульдога, сидит рядом, но смотрит на экран телефона. Дети, видимо, что-то пишут. Или любовница. Да какая разница...

На их выразительном фоне я была увядающей розой... Розой Петровной. Бывший главный бухгалтер стеклозавода. Вдова. Дважды... Мать двоих прекрасных, успешных и чертовски забывчивых детей и сегодняшний победитель этого пафосного турнира, мать его!

Крупье, мальчик лет сорока с лицом профессионального пессимиста, аккуратно пододвигает ко мне стопки фишек. А точнее — гору. Звук их лёгкого стука — самая сладкая музыка за последние десять лет. Слаще, чем голос дочери, когда она таки звонит — обычно чтобы попросить посидеть с младшим внуком, потому что «ну мам, ты же понимаешь, у нас конференция/корпоративы/горят проекты». Главное не жопа...

— Мадам, ваша победа, — говорит крупье, а в глазах-таки мелькает неподдельное любопытство. Как эта старушка, чьи руки трясутся от возраста, а не от волнения, умудрилась так всех обставить?

— Спасибо, дорогой, — отвечаю я почти ласково и кладу фишку с приличным номиналом на ковёр, подмигиваю. — Всё дело в том, чтобы считать не только карты, но и людей. А люди, — я бросаю быстрый взгляд на парочку напротив, которая уже встаёт, не в силах скрыть досаду, — зачастую куда проще, чем кажется.

Девушка, так и не поняв, что я бормочу, фыркает и уходит, не оглядываясь, её каблучки отстукивают обиженную дробь по полу. Магнат бросает на меня тяжёлый взгляд — не злой, скорее озадаченный. Как будто увидел, что старый потрёпанный диван, на который всегда ставили сумки, вдруг оказался антиквариатом стоимостью в его годовой доход.

Я позволяю себе ещё одну маленькую улыбку. А что вы хотите? В восемьдесят лет уже не обязательно быть милой. Можно быть собой. А я собой была всегда — с характером стальной заклёпки и языком, отточенным в бухгалтерских склоках и на бесчисленных комиссиях. Там, знаете ли, если промолчишь, когда тебя пытаются «посчитать», считай, сам виноват.

— Вы играете потрясающе, — раздаётся голос слева. Ко мне подсаживается мужчина помоложе, с умными, весёлыми глазами. Игрок, который вылетел раньше всех. — Давно играете?

— О, милый, — вздыхаю я, медленно собирая фишки в аккуратную стопочку. — В покер я научилась играть позже, чем разучилась доверять людям. А это случилось, когда мои собственные дети начали считать мои сбережения раньше, чем число свечей на моём деньрожденном торте.

Он смеётся, но в его смехе нет насмешки. Только понимание.

— Дети?

— Ага, два сокровища. Один — банкир в Питере, другая — дизайнер интерьеров, несущаяся между Миланом и подмосковьем. Звонят раз в полгода. Если повезёт. — Я отпиваю глоток воды. Шампанское здесь слишком сладкое, а виски я не люблю. — Ну, а потом у меня случился… как бы это сказать… пенсионный бунт.