Книга Старуха, страница 62 – Анна и Валентина Верещагины

Его любопытство и упрямый нрав, он знал, сыграют с ним злую шутку. Но заставить себя остановиться он намеревался чуть позже.

В своих личных покоях, когда наконец захлопнулась тяжёлая резная дверь, отгородившая её от внешнего мира глухим, окончательным стуком, Розалинда осталась в гробовой тишине.

Одиночество не принесло облегчения. Напротив, оно обнажило и усилило до пронзительного, невыносимого визга внутреннюю тревогу, загнав её в самый тёмный, тесный угол собственного сознания.

Тишина комнаты, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, не успокаивала — она оглушала. И в этой давящей тишине, как всегда, поднял голову назойливый, неумолчный хор. Голос бабки, раздробленный на десятки отголосков: советы, превращающиеся в приказы, едкие упрёки, леденящие предостережения и та самая, неозвученная вслух, унизительная жалость, которую было слышнее всего.

— Как пережить эту ночь?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов.

— Как найти в себе силы войти в ту дверь?

Мысленный образ тяжёлых дубовых створов в конце тёмного коридора вызывал тошнотворный спазм.

На эти вопросы, звучавшие в оглушённой голове, не находилось ответов. Только бездонная, холодная пустота и отчаяние, которое начинало разъедать душу изнутри, подобно тихой, но неостановимой кислоте.

Розалинда Винтеборн

Двери в покои императора распахнулись с оглушительным, властным стуком, будто удар топора по моему собственному гробу. Я шагнула вперед, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то унять предательскую дрожь в коленях.

В отражении стекла я видела, как мои распущенные волосы цвета спелой пшеницы сияли в огненном свете, падая на тонкие, почти прозрачные плечи.

Служанки облачили меня лишь в легчайший, струящийся шелк цвета молока, который скорее подчеркивал, чем скрывал линии моего тела. Халат пока что скрывал всё это, но надолго ли?

Воздух в комнате был неподвижным, пропитанным сладковато-терпким запахом выдержанного вина и чем-то еще — резким, животным, отталкивающим ароматом мужского пота.

Наиль сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и пустыми кубками. Его лицо, обычно сдержанное, теперь было раскрасневшимся, наверняка от выпитого вина, которое он лениво потягивал, развалившись в кресле. Но больше всего пугали глаза — они блестели нездоровым, мутным огнем, в котором плавилось вожделение.

— Розалинда, моя дорогая! — голос прозвучал слишком громко, слишком радушно, после того как он поднялся на ноги. — Присаживайся. Не стой на пороге, как провинившаяся служанка.

Вот и началось. Весь мой мир съежился до этой комнаты, до этого стола, до его протянутой руки. Один лишь его взгляд, ползущий по моей шее, груди, талии, и меня коробило изнутри. Я чувствовала себя опороченной уже одним этим взглядом.

На удивление, голос бабки в моей голове молчал. Полная, давящая тишина. Наверное, даже она понимала, что сейчас никакие наставления не помогут. Ее слова только ранили бы сильнее, заставляя чувствовать себя ещё более жалкой.

Я кивнула, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, и приняла протянутый им кубок. Вино пахло дубом и специями, но на вкус было крепким, обжигающим горло.

Сделала маленький глоток, едва сдерживая позыв закашляться. Выпивать я не привыкла — мне претила сама мысль потерять контроль, а опьянение лишь обостряло тошноту от происходящего.