Книга Старуха, страница 57 – Анна и Валентина Верещагины

Розалинда Винтеборн приковывала к себе внимание сильнее, чем сам император в своих регалиях.

Ее стан, прямой и негнущийся. Ее плавные, словно замедленные движения источали ауру новой, неведомой и потому пугающей силы.

Она уже не была той девушкой, что робко прятала взгляд за спиной статс-дамы. Она была императрицей. И это неоспоримое осознание пронзило каждого в этом зале.

Как один, сотни голов склонились в низком, почтительном поклоне. Но даже опустив глаза, все продолжали внутренне впиваться в нее взорами, провожая каждое движение. Ее платье — глубокого, насыщенного сапфирового цвета — было шедевром. Тяжелый бархат, казалось, вобрал в себя всю темноту ночного неба, а вышивка серебряными нитями и россыпи бриллиантов мерцали, как далекие звезды. Ослепительный наряд не подавлял, а, наоборот, вступал в странную, могущественную гармонию с неприступным ликом девушки, усиливая впечатление ледяной, недосягаемой красоты.

Проходя по залу, Розалинда несла с собой волну почти физического давления. И когда ее путь пролег мимо Эрика Кальвини, случилось нечто, от чего у мужчины перехватило дыхание. Она, не замедляя шага, чуть приподняла подбородок. Этот едва заметный жест — не взгляд, а именно движение головы — был исполнен такого бездонного осознания собственного превосходства, что у Эрика в груди все сжалось в тугой, болезненный узел.

Сердце гулко ударило о ребра, кровь отхлынула от лица.

Он не верил своим глазам.

Это сияющее, холодное божество в сапфирах — была ли она той самой девушкой?

Его взгляд, против воли, прилип к ее удаляющемуся силуэту, к мерцающей ткани платья, к царственному изгибу спины, пока она не скрылась из виду в толпе ярких пятен.

Императорская чета заняла свои места на возвышении, и тут же, словно железные опилки к магниту, к ним потянулась вереница придворных.

Фрейлины, точно стайка изящных птиц в пастельных платьях, одна за другой приближались, делали глубокие реверансы, едва осмеливаясь коснуться воздуха поцелуем в сторону руки императрицы, и бесшумно занимали отведенные им места позади дивана. Сам император Наиль, вместо трона, сел рядом с ней и не сводил глаз.

Взгляд был слишком пристальным, изучающим. При одном лишь виде того, как она, небрежно-изящно, поправляет складку своего платья, по его рукам пробежали мурашки — смесь изумления, гордости и смутной тревоги.

Юная императрица притягивала к себе слишком много внимания, высасывая из пространства весь свет и фокус. И в какой-то мере, глубоко в душе, это льстило ему. Этот ослепительный, опасный алмаз был его драгоценностью, его императрицей.

Розалинда Винтеборн

Во дворце нечем дышать.

Каждый вдох даётся с трудом — корсет из китового уса сжимает рёбра стальными обручами, заставляя лёгкие работать поверхностно и часто. Тяжёлая парча платья, расшитая белыми золотыми нитями, не столько греет, сколько колет кожу через тонкую бельевую рубашку, оставляя на теле невидимые следы. Волосы, уложенные в сложную прическу из локонов, струящихся по спине, пронзены сотнями невидимых шпилек. Каждая тянет кожу к затылку, где легкое движение головы отзывается тупой болью в висках.

Как же я хочу уйти… Не в эти парадные залы с позолотой, сверкающем мавзолее этикета, что слепят глаза, а в мои личные покои, где пахнет воском свечей и сушёной лавандой.