Книга Старуха, страница 61 – Анна и Валентина Верещагины

— Беатрис, — собственный голос Розалинды прозвучал слегка надрывисто и тихо, — передай, пожалуйста, императору… мою просьбу позволить мне покинуть банкет. Усталость берёт своё.

Девушка лишь чуть склонила голову в понимающем, мгновенном кивке и растворилась в толпе, ловко, как тень, проскользнув к камердинеру императора. Минуты ожидания превратились для Розалинды в мучительную пытку, и когда наконец-то Найл бросил на неё через зал короткий, оценивающий взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде снисходительности, — почти невесомый, но одобрительный кивок. Он что-то быстро прошептал своему слуге, пока Беатрис возвращалась к императрице, а она сама механически начала принимать слова прощального ритуала от окруживших её дам.

Камердинер императора лично, с безупречным, как отточенный механизм, поклоном проводил её и небольшую свиту через анфиладу пышных залов. Но прежде чем Розалинда сделала шаг к выходу в ночь, слуга склонился ещё ниже, почти слившись с узором паркета. Его голос, тихий и обтекаемо-нейтральный, произнёс слова, которые обрушились на неё с силой физического удара:— Ваше Величество, император изволит выразить своё высочайшее желание… удостоиться вашего присутствия этой ночью в своих личных покоях.

Под ногами, будто на палубе корабля, попавшего в внезапный шторм, закачался узорчатый мрамор. Ноги стали ватными, предательски подкосились, и она судорожно вцепилась в руку Марии, чтобы не рухнуть на холодный, безжалостный камень.

Вежливые, чёткие слова камердинера, повисшие в щиплющем нос морозном воздухе, звучали для неё не как приглашение, не как просьба супруга. Это был приговор, оглашённый без тени эмоций.

Из тени ниши за колонной за всем этим наблюдал мужчина. Его серый взгляд в полумраке казался лезвием. Невидимка в собственном доме — никто не знал, что он здесь. Он слышал не только слова камердинера, но и ту ледяную тишину, что за ними последовала.

Кристиан Да Мар был поражён не приказом императора, а реакцией императрицы. Он видел, как её силуэт дрогнул и сжался — будто от удара. Не смущение, а животный ужас сквозь маску спокойствия. И, к своему удивлению, он почувствовал её панику как собственную.

В его холодной груди шевельнулся острый осколок — жалость. Ему стало жаль эту девушку-пешку. В этот миг он с болезненной ясностью вспомнил совет отца: «Держись от неё подальше».

Она притягивала, как маяк. Но Кристиана чувствовал, что его тянет не к её свету, а к той густой, опасной тени, что она отбрасывала. Тени уязвимости, за которой всегда следует беда.

Когда Розалинда скрылась в коридоре, он бесшумно вышел из укрытия и вернулся в бальный зал. Суета обрушилась на него стеной: смех, музыка, блеск. Он подошёл к своей спутнице, акросийке, герцогской дочери — Маргарет Дак Роберти.

— Заставляете себя ждать, Ваше Высочество, — улыбнулась она, но её искусственный тёплый взгляд вызвал у него лишь холодные мурашки.

— Виноват. Исправляюсь, — он сделал безупречный поклон и, по-мальчишески улыбаясь, протянул руку: — Позвольте эту партию?

Они закружились в вальсе. Её лазурные глаза сияли безразличием, а его мысли были далеко — в тех покоях, куда ушла императрица.

Он танцевал автоматически, чувствуя, как невидимая нить уже тянет его к эпицентру бури по имени Розалинда.