Книга Не бойся меня, страница 74 – Дарина Стрельченко

— Сашка. Сашок…

Она и не помнила такого растерянного голоса у папы.

— Что случилось? Ты же знаешь, ты можешь сказать мне. Если надо, я не скажу ни маме, никому. Саш?

Она посмотрела на папу. Его лицо расплывалось из-за слез. Все вокруг расплывалось и подрагивало, словно земля тряслась – или что-то непрестанно вздрагивало внутри. Саша протянула руку, чтобы найти опору; папа вложил в руку что-то; салфетку. Саша прижала салфетку к лицу.

Папа обнял ее, и, когда его рука легла на плечи, когда Саша уткнулась лицом ему в грудь, что-то яростно забушевало внутри, она попыталась вывернуться, мысленно крикнула: «Это же папа!» – и все равно не смогла перебороть себя и вырвалась из его объятий.

— Пусти! Пусти меня! Я…

Ком в горле, страх, трясущиеся руки, невозможность собрать слова, себя, хоть что-нибудь из осколков. Все-таки рассыпалась.

— Мне пришло сообщение еще в Москве…

Слезы. Какая-то бесконечность слез, нескончаемые потоки, выворачивает наизнанку, страшно, страшно, страшно, папа не может оказаться им, нет, нет, нет, конечно, но как тогда он мог узнать адрес, найти квартиру, сунуть письмо в ящик!

— Папа, он преследует меня! Он положил письмо в ящик!

Листок выскальзывает из рук, белеет, как дыра в иную реальность, Сашу затягивает туда, страшно, больно, темно, темно, темно… Она сидит на полу кухни, папа сидит рядом, не касаясь ее; он, кажется, напуган не меньше. Даже папа, даже папа испуган, кто тогда вообще может защитить ее? Папа ничего не понимает. Он что-то спрашивает. Нужно что-то ответить, как-то объяснить ему, хотя бы попытаться.

— Он меня преследует. Он отправляет мне письма. Он знает, где я живу, что я делаю.

Невыносимо.

— Он следит за мной!

Голос срывается на визг, глаза жжет, руки по-прежнему трясутся, Саше хочется затоптать письмо. Папа тянется к кальке, Саша с криком бросается вперед, хватает ее, рвет на мелкие куски, разбрасывает по кухне. Обрывки пристают к мокрым пальцам, челка липнет ко лбу. Саша пытается убрать ее, задыхается, клочки кальки прилипают на щеки. Она видит свое отражение в дверце духовки: черные растрепанные волосы, белые кусочки на красном лице. Сашу тошнит. Это как его печати, его клейма, его пальцы. Сашу страшно тошнит.

— Я боялась сказать. Я думала, что показалось. Что я спряталась. Я думала, это все прекратится. Но он добрался сюда… Я больше не могу притворяться, что ничего нет, не могу, не могу!

Она захлебывается, слезы заканчиваются, глаза жжет, щеки саднит, руки не слушаются. Папа снова пытается приобнять ее, Саша вырывается с криком.

— Я… ты не представляешь, что он писал… Папа, я боюсь. Я боюсь!

Длинные слова даются с трудом. Глотать больно. Говорить страшно. Дышать приходится через силу, Саша почти задыхается, нос заложен, и ей кажется, что кто-то держит ее, не давая встать.

— Он такие мерзкие вещи… косы… Папа, это я виновата, что зарегалась там… Но я не нарочно! Я не знаю, что делать!

Какие-то отчаянные детские оправдания. Вспоминать детали мучительно, да и не нужно. Они всплывают в памяти сами. Они постоянно на поверхности – с самого первого голосового сообщения.

— Я ходила в полицию в Москве. Я написала заявление. Мне сказали, это, возможно, серийный… маньяк… которого… ищут…

Сводит живот, из прокушенной губы сочится кровь. Сашу трясет. Папа заставляет ее проглотить какую-то таблетку, Саша замечает сквозь слезы, что папа сам белый и какой-то неживой, с перекошенным лицом.