Книга А за околицей – тьма, страница 32 – Дарина Стрельченко

Голову вскинула, покраснела, аж глаза загорелись. Вот ведь мало, мало надо юности для счастья! Пусть и знаний уже хоть отбавляй, пусть и Пламя вот-вот в ладони дастся, пусть и умом, и терпением Лес не обделил, а ничего ещё не смыслит, ни о чём не думает, не переживает. Обещали в ступе покатать – и Хтонь уже не страшна.

Да разве она боялась когда-то? Она и не понимает ещё, что это такое.

— Точно полетим?

— Точно, – ответила Обыда, а в голове тотчас всколыхнулось: а точно ли? – Вот ещё что. По обе стороны тропы – топи да хмари, и земля такая влажная, что лучше зеркала отражает. Не буду говорить «не смотри туда» – всё равно посмотришь. Но помни: один раз посмотрев, второй удержаться сложно. А в какой-то миг – может, через век, а может, и завтра – в воде смерть свою увидишь.

Ярина не вздрогнула, не отшатнулась. Глянула на Обыду с холодным любопытством, и мелькнула на дне светлых, как незрелый крыжовник, глаз тёмная тень.

— Долго мы там будем?

— Надеюсь, в час обернёмся. Нам до Терема царевен, через Золотой сад, потом через Калмы́ш на край обрыва. Там растут каменные огни, у самой воды.

— У воды? – удивилась Ярина. – А разве…

— У них всё колдовство – внутри. Горячее сердечко глубоко в камне, крепко укрыто, никакая вода ему не страшна, если только не Мёртвая, не Живая. Я подойду к краю, нагнусь, а ты стой сзади, держись за мой пояс. Поняла? Ни шажочка от меня. Воды не касайся и цветы хтонные не собирай. А цветы там красивые. Красивые там цветы, Ярина…

Обыда замолчала, глянула вдаль – сквозь дверь, сквозь брёвна, сквозь сам Лес, молодой и вечный. Далёкая песня донеслась до слуха, обдало ветром, зазвенел папоротник. Обыда встряхнулась.

— Пора.

* * *

Яга встала с лавки, потянула Ярину за собой. Та вскочила. Обыда, широко ступая, достигла чёрной двери в три шага; Ярина сделала десять – и едва приблизилась. Ладонь выскальзывала из крепкой руки Обыды, дыхание сбивалось.

— Давай, – подбадривала Обыда. – В первый раз тяжело, долго. Потом легче будет. Давай, глазастая.

Ярина перебирала ногами, тянулась, бежала. Мелькали сбоку слюдяные окна, бочки и сундуки, лавки и полати, веники и половики – мелькали, а дверь всё не приближалась, словно в дурную пёструю ленту свернулась знакомая изба и разворачивалась снова и снова, не давая ухватиться за чёрную ручку. Только пальцы яги, цепкие, сухие, царапали ладонь, ногти оставляли лунки-ранки.

— Давай! Ещё шажочек, ещё, ещё, – частила Обыда, сжимая её руку.

Изо всей силы тащила к себе, не давала ускользнуть, упасть. Тянуло жилы, щёлкало в локте, выкручивало пальцы, и что-то внутри неуверенно, тихо разворачивало лепестки.

— Ну! Ну же! – сердито крикнула Обыда, и внутри обожгло. Распустился, наконец, бутон, раскалилось ядрышко, вырвались пурпурные языки.

Дверь вмиг оказалась рядом, под самым носом. Ярина засмеялась, сама испугалась – отчего? как? – а потом враз успокоилась, вытерла глаза свободной рукой и толкнула чёрные доски. Дверь не шелохнулась, и засмеялась уже Обыда:

— Пока не станешь ягой, эта дверь тебя не послушает. – Положила ладонь на влажные доски, вжала. – Всё помнишь?

Ярина кивнула.

Скрипнули рассохшиеся плашки, легко на смазанных петлях отошла створка. Зацепила косяком занавесь на старом зеркале. Ударило чёрным вихрем, толкнуло в грудь. Если бы не Обыда, Ярина упала бы, но перехватило дыхание, подкосились ноги – а яга держала крепко, не давала пропасть. Перед глазами мелькнуло крыльцо, клочки мха, мелкие лужицы. В самые ступени вросла тропка.