Книга А за околицей – тьма, страница 35 – Дарина Стрельченко

— А если разрешения спросить? – не сдавалась Ярина, вглядываясь, впитывая и свет, и ласковые слова – не разобрать отсюда, но слышно было певучую речь, тихую песню, которую пела женщина девочке…

— Я́ги с царевнами не якшаются, – покачала головой Обыда. – По разные мы стороны, понимаешь? Как отражения в зеркале. Встретиться можно. Увидеть друг друга можно, если сильная, если пропа́сть не боишься. А заговорить – нельзя. Заговоришь – проложишь дорожку, качнёшь Равновесие.

Полыхнул гром, и от земли, там, где, потрескивая, затихал жёлтый свет, поднялись крохотные огни – такие же золотистые, как зарево над Теремом. Поплыли под уханье сов, под журчание невидимого ручья, впадавшего в нравную Калмыш. Три огонька коснулись Ярины: сели на щёку, на рукава, но не погасли, только обдали теплом, прозвенели едва слышно и повлекли за собой, потянули…

— Куда они? – спросила Ярина, не смея повысить голос, боясь спугнуть.

— Видят, что в тебе света много, – вздохнула Обыда. – Тянут тебя к Золотому Пламени.

— А ты?

— На меня, смотри, не садятся… – В голосе яги сквозила печаль, глубокая, тихая.

Ёкнуло сердце. Ярина обернулась. Глядела Обыда холодно и сурово.

— Шевелись, глазастая. Не наше это место. Налево сворачивай.

Ярина нехотя повернула и обнаружила, что стоит на развилке. Выложенная камнем дорога вела к Терему, и тонкий щебет доносил ветер с той стороны. Заросшая, усыпанная золой тропка манила вниз, круто уходя к обрыву, теряясь в кривых липах.

— Налево?

— Налево, налево. Направо – Золотой сад. Там царевны цветочки свои да яблони растят. Туда ходят, только если память хотят похоронить да заново вырастить. А нам с тобой каменные огни нужны.

— Ни на мгновенье туда нельзя? – протягивая руку раскрытой ладонью к теплу, к свету, прошептала Ярина. Показалось, что за оградой сада, где кудрявились яблони, различила она мелкие синие цветы, и ветер донёс оттуда шепотки, можжевеловый, сосновый запах…

— Ни на мгновенье.

Ещё один светлячок сел на ладонь – не золотистый, а серый, покрупней, похожий на поздний снег. Другой опустился на волосы, на подол приземлилась целая гурьба.

— А эти в тебе тень чуют, к реке зовут, – объяснила Обыда. – Пойдём.

Будто во сне, плохо видя, куда движется, в тумане, в густом киселе тронулась Ярина следом. Серые светляки превратились в настоящий снег, только он не таял, не холодил – знай себе летел в воздухе, вспыхивая. Оглянувшись через плечо, Ярина едва различила позади золотое сияние: скрывались дивные цветы, птицы-невидимки, светлостволые яблони и царевна… А впереди громче, шире несла свои перекаты река, тёмная Калмыш, укрытая по берегам рябиной и камышом, с водами, способными уводить в сны, у кого отбирать, а кому отдавать память.

— Видишь мост? Вон, за кустами. Три брёвнышка, а кого признает река, того пустит, даст пройти, не замочив ног.

— А если не пустит?

— Не бойся, не потонешь, – криво усмехнулась Обыда. – Только выйти назад уже не сможешь.

— Из реки?

— Из Хтони.

— Как так?

— Выйти-то выйдешь, через избушку выберешься. Но кусочек здешний в тебе останется, если глотнёшь воды. А течение Калмыши быстрое, сразу под воду потянет, испить заставит. Вот и вернёшься потом, а на сердце – здешняя вода, ледяная, чёрная. Всегда будешь об этом месте помнить. И вернуться хотеть. И Лес уж будет не мил, даже в самой чаще.