Онлайн книга «А за околицей – тьма»
|
— Одна Обыда тебя любит, – шептал Керемет, а вода поднималась всё выше, до щиколок дошла, до коленей, ледяная, мёртвая. – Одна она. Потому что знает, что тебе предстоит, потому что сама была на твоём месте… А тебе её убить придётся. Верно говорю, глазастая? Ярина глубоко вдохнула, гася внутри Пламя. На сердце будто чемерицей капнули, принялись по нему травить кислотой. А сердце – не дерево, не камень… — Страшно тебе? Больно тебе? Страшно. Больно. Ведь ты человек всё же. А мне не страшно, не больно… – Шёпот ласкал, обвивал чёрным льном. – Мне ли угрызениями мучиться? Мне ли бояться хозяйку Леса? Мне ли бояться? Мне, Ярина, ничего не страшно. И я могу в твоей беде, в твоём горе и выборе помочь… Сладко баюкал голос Керемета, обращался в шорох, поднимал, опускал, будто волны. Закрывались глаза, обволакивало тёмным облаком сердце. — Хочешь, помогу тебе, Ярина? Хочешь, погублю её? В её сне явлюсь в Лес, в её сне оборву нитку. Она и не почувствует – словно пёрышком по щеке. Всё позади останется в мгновенье ока. Ты только разреши… Разреши… Твоё слово – и я попаду в Лес… — Как… моё слово? – разлепила губы Ярина. – Разве достаточно? Разве я яга? — Достаточно, ты ведь уже почти яга… Обыда ритуал почти завершила. Последняя часть осталась. Третья. Разве не сказывала она тебе, что это за часть? — Нет, – простонала Ярина, сжимая голову. Тяжело дышать. Горячо. Горько… Всё в дыму. — Разреши мне, Ярина… Ты ведь уже почти яга, совсем немного осталось… Миг, когда будущая яга настоящей становится, – смерть, смерть прежней… Какое тебе дело, Ярина, сама ли Обыда умрёт или я убью? А откажешься – тебе с ней биться придётся. С той, что тебя вырастила, с той, кого любишь. Любишь, любишь, нечего отнекиваться на чёрном пороге… А без боя она не сдастся… А ты ведь и проиграть можешь, глазастая… — А-а-а-а… А-а-а-а! – Вырвалось из горла, из самого́ раскалённого нутра, и ступа, никогда не признававшая, в мгновенье явилась на зов. Ярина взвилась в небо, разорвала тучи, крикнула изо всех сил: – Нет! Нет! И полетела домой, над соснами, над гнилыми тропами, над Золотым садом, над онемевшей Хтонью. И только смех Керемета, вспарывая небо и землю, звенел следом до самой грани. * * * Сон был тяжёлый, муторный. Ко́рзилось[96], будто Обыда достала лесенку, прислонила к печи, полезла на верхние полки. Принялась перебирать склянки – пыльные, глухие. Вытащила глиняные чашки, выставила на стол, начала протирать. От чашек запахло хвоей, крушиной. Ярина потянулась вперёд, силясь различить, что за чашечки – крохотные, знакомые… Обыда вышла на крыльцо, выставила чашки на порог. Провела над ними рукой, и каждая зарябила густой хлебной водой, всплыли из глубины цветные ягоды. Ярина прижалась к окну, разглядывая чашки. Было. Было такое, было… Река разлилась до самых окон. Одна за другой появлялись у крыльца тени, поднимались, облачались в плоть, в светлые платья, брали по чашке да отходили к реке. Ярина перевела взгляд на тёмную гладь. Глубоко внизу, в иной реке, по ту сторону ила, плыла лодка. Покачиваясь, несла одну-единственную фигуру, а рядом плыли три цветка: мак, купальница да белая незабудка. Память треснула, словно лёд, и река хлынула в бреши, унося в далёкое детство, в сон за поленницей, в ладони Обыдовы на худых плечах. |