Книга А за околицей – тьма, страница 136 – Дарина Стрельченко

Ночь качнул головой, подошёл вплотную. Пахнуло холодом, свежим, росным, совсем как от папоротника в цвету.

— Хватит притворяться, Ярина, – попросил тихонько. – Вижу ведь, что боишься. – Тронул её испачканную рябиновым соком ладонь – будто за обнажённое лезвие взялся. Но не отпустил, сжал крепче: – Вижу, что маешься…

Ярина сощурилась, и Ночь отскочил, ослеплённый яростным светом. Она и сама опустила глаза – до того полыхнула вспышка. Глядя в чёрную землю, чуть слышно произнесла:

— Два вопроса, Ночь. Два вопроса. Если уж ты такой зоркий, такой догадливый, всё видишь, всё понимаешь… Скажи, почему я́ должна отступить, почему не Обыда?

Обречённо замолчала, сделала шаг в темень. Но когда снова заговорила – волосы расплескались по плечам, будто по некошеному лугу пошёл большой ветер, глаза сверкнули, как ножи над полем в самую бестуманную ночь:

— Второе… С чего это ты взял, Тём-атае, что победа останется не за мной?

* * *

В тот же миг Сирин уронила перламутровую слезу. Слеза обернулась стеклянной горошиной, ударилась о землю и разлетелась тысячью осколков у ужиного хвоста. Мгновенье стояла в воздухе цветная солнечная пыль. Сирин дёрнула головой, на которой проступили два пятнышка, пыль исчезла, и чёрным глазом глянула змея на мир.

Стихло всё.

Поздним утром сама не своя вернулась к избе Ярина. Долго стояла у порога, собиралась со словами, с мыслями. Сколько лет учения осталось позади; сколько лет в Лесу. Знала, как остановить осень, как высеребрить небо, как запереть кровь, как злобу загустить и душу вывернуть наизнанку. Как посмотреть в глаза Обыде – не знала.

Может, всё враньё? Может, День и Ночь подшутить решили? Может, это испытание такое? Сто путей было, как обойти правду, и в каждый Ярина могла поверить, как верила в черты, в луну, в травы. Разум могла убедить, что всё наяву, всё правильно. Но сердце, сердце… «Сердце ягу никогда не подводит».

Отошла до поры до времени злоба, отошёл страх. Всё затопили тоска и боль.

Сжалось внутри, подкатила к горлу горечь, и на глаза выступили слёзы – горячие, детские – от обиды, от неминуемой беды. Ярина прислонилась лбом к двери, к тёплому дереву. В набухших досках цвели мелкие василистники, привычно влажно пахло у крыльца тиной, дёгтем, мочёным яблоком из кадушки. Запах покоя, запах дома – родной, давний, столько Ярина его помнила, сколько помнила себя. На косяке зарубки по её росту – Кощей каждый год отмечал. Вот тут совсем маленькая, едва восьмая весна сравнялась. Тут, выше, – с громадную щуку ростом, от хвоста до носа. Щуку эту Вумурт выловил в зарослях на Журавлином озере: пугала, кусала русалок за бока. «Ух, здоровая! Закопти-ка, Обыдушка, поделом. Ух, попируем!»

Ещё выше зарубка – с молодую берёзку, которую Марийка посадила на дворе. А ещё выше – с Вумуртом сравнялась ростом. «Теперь сама сможешь его от огурцов отваживать!» – хмыкнула тогда Обыда.

Ярина закрыла глаза, чувствуя, как заложило от слёз нос, как дышится тяжело, часто. Давило на плечи, на спину, пригибало к земле – совсем как в первые годы житья в Лесу.

Капля скатилась к кончику носа и упала на половик у двери. Половик этот раньше Ярины появился; правда, пока она маленькая была, угадывались на круглом плетении цветы и солнце. А теперь один серый туман да втоптанная пыль.