Книга Добрая мачеха, страница 2 – Даниэль Брэйн

Иду по тропинке, по которой бегала мимо жилых сараев, и дамы в бигуди посматривали на меня недовольно из общей открытой кухни или распахнутых настежь дверей клеток с двумя продавленными топчанами. Мужчины дымили за старым столом, покрытым прожженной клеенкой, и ждали, когда их пузатым величествам принесут жирные щи.

Я иду в дом, которого больше нет, в жизнь, которой давно не стало.

Мне было четырнадцать, когда пришли трое хмурых мужчин в пропахшей дымом одежде. Мы никогда не запирали двери, но эти трое стучали, и я открыла, недоумевая, зачем стучать в открытую дверь, а бледная как полотно мачеха сползала по стене. Вот здесь была та самая незапертая дверь, а теперь вся стена отделана пожелтевшим сайдингом. А здесь мы прощались с отцом, и во двор, загнав туристов в сараи, набились все пожарные города. Какой-то отдыхающий ухарь, услышав траурный марш, кинулся подпевать, и дядя Володя, папин сослуживец и лучший друг, набил весельчаку синюю морду.

Деревья – те же или другие выросли за столько лет? – громко зашелестели, ветер пронесся по двору, поднял пыль, выхватил бумажный стаканчик из переполненной урны. Мимо меня прошла семья, торопясь с пляжа – мужчина лет тридцати пяти, девочки младшего школьного возраста и женщина, обернувшаяся ко мне с завистью в глазах.

— Рюкзак у нее какой крутой, – сообщила она мужу, удивительно верно назвав редкий и дорогой бренд. – Тоже такой хочу.

— Перебьешься, – исчерпывающе ответил муж, и я получила злобный взгляд, а потом женщина исчезла за дверью.

Я подождала немного, поднялась на крыльцо, взялась за ручку.

Был план – окончить школу, отучиться в институте и каждый день начинать с «доброе утро, класс», смотреть на море за крышами и выводить на доске безупречные формулы.

Но мачеха не простила отца за то, что погиб, исполняя свой долг. Она не хотела прощать меня, я стала для нее внезапно обузой, мне нужно было повзрослеть и снять с нее обязанности, которые ее тяготили: уход за курами, уборку комнат, готовку, возню с капризной младшей сестрой. Мачеха решила, что настрадалась достаточно, и разругалась вусмерть с сестрой отца, которая предложила продать дом и переехать к ней за двести километров, купить квартиру. А следующей была я – хабалка, хамка и белоручка, неблагодарная тварь, не хочешь жить по моим правилам, так проваливай, у тебя больше нет дома.

Был декабрь, и город стыл от сильного ветра. Тетя, заместитель директора крупного универмага, персона по тем временам влиятельная, тряхнула связи, и меня взяли посреди учебного года в техникум «на бухгалтера». Всегда хлеб, сказала вечером тетя, утешая меня, а я обнимала ее в ответ и думала, что бухгалтерия – почти математика. И тетя права, можно жить.

Никто не подпустил студентку техникума к учету даже в «лихие девяностые», и я, нагло приврав о своем опыте в отрасли, устроилась администратором в небольшой, только что открывшийся частный отель.

За дальнейшую жизнь я повидала и убогие хостелы, и гостиницы, в которые людям с улицы доступ был запрещен, и ресепшн «Прасковьи» меня не удивил.

— Бронировали?

— Человека, пусть он просто зашел, нужно приветствовать так, словно он мать родная, – осклабилась я, глядя на женщину за стойкой. Вот они, тридцать пять лет. – И я имею полное право давать подобные советы… Марина.