Книга Ненужная избранница дракона, страница 119 – Виолетта Вейл

«Владеть».

Селена подняла медальон.

— Эйра Морвен отвергла.

Книга первых избранниц раскрылась сама.

— Велисс свидетельствует.

Брачная книга вспыхнула.

Каэл протянул руку к черному слову. Я протянула свою.

Мы коснулись его одновременно.

— Нет, — сказали мы.

Слово «владеть» рассыпалось.

Источник взорвался светом.

Не болью — светом.

Серебряно-синяя гроза поднялась из чаши, ударила в кольцо над ней, прошла по стенам, по полу, по нашим рукам. Черные жилы исчезали одна за другой. Где-то наверху, наверное, вспыхивали окна, зеркала, родовые печати, книги, которые столько лет хранили ложь. Я чувствовала, как Грозовой Шпиль выдыхает.

А потом свет вошел в меня.

Дверь выбора открылась.

Больничная палата.

Серый рассвет.

Мое прежнее тело.

Тихий писк аппарата.

И рядом — женщина в белом халате, проверяющая пульс.

Я жива.

Там я жива.

С другой стороны — темная вода, где прежняя Лиара смотрит на меня без просьбы. Только ждет.

Позади — Каэл.

Я не видела его в видении, но чувствовала в реальности: он отпустил мою руку.

Сдержал слово.

Не держит.

Не тянет.

Не просит.

И именно это едва не разбило меня сильнее любого заклинания.

Голос Зерцала произнес:

— Первая ложь очищена. Выбор открыт.

Я стояла между двумя жизнями.

И впервые с момента пробуждения в Грозовом Шпиле никто не решал за меня.

Выбор оказался не дверью.

Я думала, будет проще. Две стороны, два пути, два света: один — назад, в прежнюю жизнь, другой — вперед, в Грозовой Шпиль, к источнику, Каэлу, Наре, Селене, чужому имени, которое за несколько часов стало больнее собственного. Но первое зеркало не давало простых образов тем, кто уже слишком много видел. Передо мной было не две двери, а две правды.

В одной — больничная палата.

Серый рассвет просачивался сквозь жалюзи. Белые стены, тихий писк аппарата, капельница, мои прежние руки поверх простыни. Я смотрела на тело, которое когда-то было единственным моим домом, и не могла вспомнить имя, но помнила усталость, одиночество, привычку держаться, даже когда никто не спрашивал, держусь ли я. Возле кровати никого не было. Не потому, что меня никто не любил, может быть. Может, просто раннее утро, может, кого-то еще не пустили, может, моя прежняя жизнь тоже была сложнее этой картинки. Но палата выглядела пустой. Очень пустой.

В другой правде — темная вода.

Прежняя Лиара стояла по колено в черной глади, такая тонкая, что казалась сделанной из лунного света и боли. На ее запястье серебряная нить больше не была разорванной. Она светилась слабо, будто ждала, кому принадлежать окончательно. Лиара смотрела на меня спокойно. Без просьбы. Без обвинения. И от этого было невыносимо.

Позади, в настоящем, я чувствовала Нижний источник. Уже очищенный от первой лжи, но еще дрожащий после боли. Чувствовала Каэла, который отпустил мою руку. Не отступил далеко, но отпустил. Его присутствие было рядом, теплое и страшно молчаливое. Он сдержал слово: не держал, не тянул, не просил.

Иногда молчание просит сильнее любых слов.

— Ты можешь уйти, — сказала прежняя Лиара.

Ее голос звучал не в ушах, а в воде под ногами.

— А ты?

Она посмотрела в сторону больничной палаты, хотя в ее мире той палаты не было.

— Я могу попробовать вернуться.

— Попробовать?

— Мое тело долго ломали. Мою память резали печатями. Мой голос учили считать лишним. Если ты уйдешь, я вернусь не такой, какой была до всего этого. Возможно, слабой. Возможно, с обрывками твоей памяти. Возможно, ненадолго.