Книга Шесть дней в Бомбее, страница 105 – Алка Джоши

Петра вытерла глаза ладонью.

Я вспомнила, как Мира рассказывала, что воспитывали ее гувернантки, так я поняла, что у них с матерью были не настолько близкие отношения, как у меня с моей. Может, в их с Петрой мире невнимание матери воспринималось нормально. И все же Мира плакала, узнав, что мать не приедет посидеть возле ее постели. Судя по тому, что я поняла из рассказов Миры и Петры, ее мать не заслуживала любви своей дочери. Из-за нее Мира думала, что ее невозможно полюбить. Я разозлилась. Ведь и со мной так же обошелся отец, его любовь ко мне оказалась не настолько сильна, чтобы заставить его остаться в Индии.

— Ирония в том, что ее отец был слишком занят, чтобы обращать внимание на кого бы то ни было, что жену, что дочь, – продолжала Петра. – Он помешался на строительстве синагоги в Бомбее. Внезапно обрел родной дом в Индии. У родителей Миры была в Бомбее квартира, но они редко там жили. Ездили то охотиться на тигров, то на воды, то в целебные сады.

Глаза Петры наполнились слезами. Она шмыгнула носом. Я полезла в карман за носовым платком, но меня опередил пожилой джентльмен – один из тех, с кем Петра поздоровалась, когда мы вошли в кафе. Он в одиночестве потягивал кофе за столиком в углу. Щеголеватый на вид: цветок в петлице, носовой платок в нагрудном кармане. Костюм сидел на нем мешковато, но пошит был из дорогого материала. Мать-портниха научила меня отличать качественную ткань от дешевой.

В руке джентльмен держал шляпу. Петра подняла на него глаза и тронула за руку. Заговорила по-чешски. Он погладил ее по плечу и задержал на нем ладонь. Потом улыбнулся мне, надел шляпу и нетвердо пошел к выходу.

— Это мой дед, – сказала Петра, глядя ему вслед. – Мой dědeček. Он живет в апартаментах подо мной. Родители занимают первый этаж. Наша семья уже двести лет обитает в этом доме. – Она собрала медные волосы и перекинула через левое плечо. – Думаю, он любит меня больше родителей. Ходит в это кафе, хоть собираются тут в основном художники, писатели и актеры. Из-за семейной традиции ему пришлось управлять стекольной фабрикой, как его собственному отцу, а теперь – моему, но, мне кажется, dědeček хотел бы стать драматургом.

Официант принес чашку кофе Петре, а мне – горячий шоколад под шапкой взбитых сливок и тоненькую вафлю. Еще он поставил на стол миску с кубиками сахара, кувшинчик молока и две булочки. Вручил нам две тканевые салфетки, столовые приборы и молча ушел. Меня тронуло, что Петра проявила внимание и не стала заказывать мне кофе. Она с улыбкой наблюдала, как я изучаю напиток. Я не знала, стоит ли сначала съесть сливки ложкой, или прямо так и пить.

— Мира любила здешний горячий шоколад, – сказала Петра, долив молока в кофе.

Я откусила от булочки и с удивлением обнаружила, что внутри у нее крем. До сих пор я пробовала лишь мамин хлебный пудинг и индийские катли и барфи – плотные, тяжелые сладости. Мой желудок так обрадовался чешской выпечке, что я на пару секунд прекратила жевать.

— Вы сказали, Новаки уехали из Праги… лет десять назад?

Петра хлебнула кофе.

— Отец Миры, как и мой, еврей. После мировой войны он не чувствовал себя в безопасности. Он вообще неспокойный человек, а то, что они живут так близко от Германии, очень его нервировало. Да что там, ему вообще казалось, что в любой европейской стране сейчас небезопасно. А поскольку его жена была из Индии… – Она элегантно вскинула плечо, как бы разводя руками, и прикурила новую сигарету. – Матери Миры отъезд дался нелегко. Возвращаться в Индию она не хотела. Ей нравился европейский образ жизни. Французская мода. Итальянская кухня. Свобода. И она отправилась путешествовать по Европе под предлогом того, что Мире надо учиться.