Книга Шесть дней в Бомбее, страница 104 – Алка Джоши

Через два квартала от дома Петры мы оказались возле кофейни под вывеской Kavarna Slavia. Через дорогу стояло высокое здание в четыре или пять этажей, построенное в стиле ренессанс, – такое же величественное, как Королевский оперный театр в Бомбее. Увидев, что я рассматриваю его, Петра пояснила:

— Это Национальный театр.

Стены кофейни были оклеены обоями насыщенно-красного цвета. Белый мраморный пол и высокие, выходившие на улицу окна давали много света, и в помещении царила жизнерадостная атмосфера. Запах кофе и выпечки напомнил мне, что я ничего не ела с самого поезда, где лишь выпила чаю со сливками.

Было три часа дня. Люди в кафе болтали, звенели стаканы, кто-то наигрывал на пианино джазовую мелодию. Временами стоявший в помещении гул нарушали взрывы смеха. Петра здоровалась с посетителями. Подошла к пожилым мужчинам с подстриженными бородами, одетым в костюмы вроде героев шекспировских пьес, которые я смотрела в Индии, и расцеловала их в обе щеки. Меня она не представила. Ее то и дело подзывали к себе из-за разных столиков молодые мужчины и женщины. Она, улыбаясь, отмахивалась и в итоге уселась за круглый стол, возле которого стояло два стула. Я присоединилась, Петра достала из кармана халата серебряный портсигар и закурила.

— Он был от Филипа?

Я не сразу поняла вопрос.

— А, вы про ребенка?

Ответить я не успела, как она снова спросила:

— Ей было больно?

Я не знала, что сказать. Неэтично было обсуждать состояние пациентов с посторонними.

— Да, она страдала, – наконец, нашлась я.

Учитывая, что каждые четыре часа я вкалывала Мире морфин, трудно было ответить, сильно ли она мучилась, ведь уколы облегчали ее состояние.

На каждом столе в зале стояла стеклянная пепельница, в кафе было сильно накурено. Петра покрутила сигарету на ободке пепельницы. Она как-то помрачнела, стала менее резкой. На ресницах висели слезы. Под дерзкой манерой поведения явно пряталась женщина, не вполне умевшая контролировать свои чувства. Я отвела взгляд и стала рассматривать картину на стене, на которой джентльмен разговаривал с кем-то вроде джинна женского пола. Или с призраком?

— Зеленая фея, – пояснила Петра. Обернувшись, я заметила, что она указывает на картину. – Он пьет абсент. Из-за него вечно мерещится всякое.

Официант в белой рубашке, черном жилете и брюках со стрелками принес маленький круглый поднос. Он улыбнулся Петре, и они поздоровались по-чешски. Она сказала что-то, я уловила слово «кофе». И понадеялась, что она не заказала кофе и для меня. Я-то привыкла к чаю, сильно разбавленному молоком. И когда два дня назад впервые попробовала турецкий кофе, мой желудок взбунтовался.

Петра глубоко затянулась сигаретой.

— Где все это время был Филип?

— Муж привез ее в больницу. После я видела его всего дважды. Может быть, он приходил, когда меня не было. Я ведь дежурила по ночам.

Она выпустила дым уголком рта.

— А отец навещал ее в больнице? Или мать?

— Ее отец приходил. Мать не смогла приехать.

Я решила, что лучше умолчу кое о чем, чем искажу ситуацию.

— Матери Миры не нравилось, что ее муж уделяет внимание дочери, – фыркнула Петра. – Вот почему она все время возила ее то в Париж, то во Флоренцию, то в Рим. А когда они проводили время втроем, миссис Новак прикидывалась слабой и беспомощной, чтобы муж думал только о ней. Но когда речь зашла о жизни и смерти? – Она покачала головой и пыхнула сигаретой. – В первый день в школе все чешские дети дарят учителю маленький букетик цветов. Но мать Миры всегда забывала его купить. Мире неловко было идти с пустыми руками, и она находила способы, чтобы вообще не являться в школу в первый день. Однажды моя мать купила два букета, чтобы второй я отдала Мире, но та была слишком горда, чтобы принять его.