Книга Дочь Атамана, страница 4 – Елена Анохина

Она не слушала. Она смотрела на носки своих сапог — новых, кожаных, со скрипом, — и думала о степи. О том, как там сейчас пахнет полынью и сухой травой. О том, как ветер гонит ковыльные волны, и можно стоять на кургане, раскинув руки, и чувствовать себя свободной. А здесь, под этим венцом, она задыхалась.

— Обручается раба божия...

Григорий надел ей кольцо на палец. Кольцо было золотое, тяжелое, чужое. Варя сжала кулак, и кольцо впилось в кожу, как кандал.

Она подняла глаза. Встретилась взглядом с отцом, который стоял у свечного ящика, строгий и прямой. Корнилов кивнул — одобрительно, требовательно. Мол, терпи, дочка. Терпи, казачка.

Варя отвернулась.

Свадебный пир гулял в атаманском курене и во дворе. Столы ломились: заливная осетрина, жареный поросенок, вареники с вишней, брага, горилка, какие-то наливки в пузатых графинах. Станица гуляла вовсю — казаки пили до хрипоты, казачки пели протяжные песни, дети визжали под ногами.

Варя сидела во главе стола, рядом с Григорием, и смотрела в тарелку. Она не пила, не ела, только крутила в пальцах краюху хлеба, кроша ее в мелкую труху. Григорий пил много, но держался — только лицо наливалось краской и глаза становились еще более холодными, словно лед подтаивал, обнажая сталь.

— Что ж ты, Варвара, невесела? — спросил он вполголоса, наклоняясь к ней. Дыхнул перегаром. — Аль не рада?

— Рада, — ответила Варя, не поднимая глаз. — Очень рада.

— Гляди у меня, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Варе захотелось схватить со стола нож. — Ты теперь моя жена. Не отцова дочка. Моя. Забудешь про шашку да про казачат — бабье дело теперь, бабой будешь.

Варя медленно подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Долго, спокойно, так, что Григорий почему-то отвел взгляд первым.

— Бабой буду, — сказала она ровно. — А ты — казаком. Война придет — иди воюй. А я дом постерегу.

Григорий хотел что-то ответить, но в этот момент поднялся Степан Кочубей. Он был пьян — лицо красное, глаза мутные, но держался еще твердо.

— Гости дорогие! — рявкнул он, стуча чаркой по столу. — За молодых! Чтоб жили богато, детей нарожали, станицу нашу множили!

— Горько! — заорали казаки.

— Горько! Горько!

Варя стиснула зубы. Григорий наклонился к ней, но она отстранилась, сделав вид, что поправляет фату. По столу прошел ропот — не по-людски это, когда молодая от поцелуя отворачивается. Кочубей нахмурился.

— Э, — сказал он, и в голосе его послышался металл, — это что ж за порядки? Молодая не целуется? Аль мы не по-людски гуляем?

— Целуется, — бросил Григорий и дернул Варю за руку, притягивая к себе. Поцеловал грубо, сухо, почти в угол губ. Варя не сопротивлялась. Сидела каменная, с закрытыми глазами.

По столу прокатилось одобрительное «любо!», но Кочубей не успокоился. Он поднялся из-за стола, прошелся вдоль, пьяно покачиваясь, и остановился напротив стены, где висело оружие. Взгляд его упал на шашку Корнилова — старую, в потертых ножнах, висевшую на самом почетном месте.

— А это что? — спросил он, кивая на шашку. — Атаманова гордость? Давно на нее гляжу. — Он повернулся к Варе, прищурился. — А ну, невестка, покажи уважение. Сними отцовскую шашку со стены. Передай свекру. В знак того, что отцовская власть кончилась, началась мужнина.