Книга Дочь Атамана, страница 8 – Елена Анохина

Она взмахнула шашкой. Клинок свистнул в воздухе, рассек лозу наискось, и верхушка куста упала в траву, срезанная под самый корень.

Женщины ахнули. Варя повернулась к ним, пряча шашку в ножны.

— Теперь вы.

Первой вышла Дуняша. Она взяла шашку двумя руками, неуверенно, как кочергу, размахнулась и ударила — неуклюже, тяжело, с замахом. Лоза даже не поддалась.

— Не так, — Варя подошла сзади, поправила руки, развернула плечи. — Легче, легче. Шашка — не топор, она сама рубит. Надо только направление дать. И дыши. Не задерживай дыхание.

Дуняша попробовала еще раз. Лоза хрустнула, но не переломилась.

— Еще!

На пятый раз получилось. Лоза упала. Дуняша выдохнула, опустила шашку, посмотрела на Варю с улыбкой — робкой, но гордой.

— Получилось?

— Получилось, — кивнула Варя. — Теперь еще десять раз. И так каждый день. Пока рука не привыкнет.

К вечеру у женщин болели руки, на ладонях вздулись мозоли, кто-то порезался, кто-то упал, споткнувшись о корни. Но все пришли и на следующий день. И через неделю. И через две.

Варя учила их не только шашке. Она показывала, как чистить винтовку, как заряжать, как целиться. Старый обрез, который дед Еремей отдал из своего тайника, женщины разобрали и собрали за час, споря и толкаясь локтями.

— Баба с ружьем — страшная сила, — смеялся дед Еремей, сидя на пеньке и наблюдая за учениями. — Особенно ежели злая.

— А мы злые, — серьезно ответила Дуняша, прицеливаясь в пустую бутылку на плетне. — Мы очень злые.

Выстрел грянул сухо, отрывисто. Бутылка разлетелась вдребезги.

— Хорош, — крякнул Еремей. — Прямо в яблочко.

Но не все в станице одобряли новые порядки. Старые казачки, те, что помнили еще дедовские обычаи, качали головами и шептались по углам.

— Не бабье это дело — с ружьем ходить, — говорила Аксинья Захаровна, вдова убитого на турецкой войне урядника. — Бабье дело — детей растить да мужа ждать. А она, гляди, и вовсе в мужика превратилась. Косу отрезать осталось.

— Не отрежет, — усмехалась другая. — Она ею, поди, врага задушить хочет.

— Не смейтесь, бабы, — строго говорила третья. — Может, оно и к лучшему. Вон какие времена настали. Кругом банды шастают, казаки наши неизвестно где, а мы тут одни. Кто защитит, как не она? Варька-то хоть и баба, а рубака знатный. Я сама видела, как она трех казачат на лопатки клала.

— То казачат. А то — бандиты. Они людей режут, не глядя.

— И она будет резать, не глядя. Корниловская кровь. Не дрейфь.

Споры шли, но Варя их не слышала. Она была занята другим. В станицу приходили вести, и вести были плохие.

В начале ноября в Тихорецкую прибились первые беженцы. Их было пятеро — трое мужчин с хутора под Каменным Яром, двое баб с детьми. Они шли пешком, обмороженные, голодные, с узлами за плечами. Варя встретила их на въезде в станицу, когда объезжала дозоры.

Мужчины были плохи. Старший, высокий, с пробитой головой, шатался и говорил невнятно. Второй — молодой, совсем парень — плакал, уткнувшись в гриву лошади, на которой везли ребенка. Третий — молчаливый, с черной бородой — нес на плечах жену, у которой была перебита нога.

— Что случилось? — спросила Варя, спрыгивая с коня.

— Банда, — прохрипел старший. — Ночью нагрянули. Двадцать человек, не меньше. Спалили всё. Хутор... хутора больше нет.