Книга Дочь Атамана, страница 3 – Елена Анохина

— Батя, — Варя сделала шаг к отцу, и голос ее, вопреки ожиданию, не дрогнул, — не отдавай меня за него. Я не люблю Григория. И он меня не любит. Я для него — табун, приданое, земля. А для тебя — ...

— Для меня ты — дочь казачья, — перебил Корнилов. Голос его был тяжел, как свинец. — А дочь казачья не перечит отцу. Я слово дал. Станица знает. Кочубей знает. Обратного хода нет.

— А если я сбегу? — Варя смотрела ему прямо в глаза. — Если уйду в степь? В монастырь? В петлю?

Корнилов шагнул к ней так быстро, что она не успела отшатнуться. Схватил за подбородок, сжал, заставил смотреть на себя.

— Не позорь род, — сказал он тихо, страшно. — Казачка не смеет прекословить. Муж уйдет на войну — ты дом держать будешь, хозяйство, детей растить. А не шашкой махать да казачат на спину класть. Ты — баба. Забудь, чему тебя ветром надуло.

Она молчала. Подбородок горел от его пальцев, но она не отвела взгляда. Только губы сжала в тонкую нитку.

— Я не хочу быть бабой, — выдохнула наконец.

— А кто тебя спрашивает? — Корнилов разжал пальцы, отступил. Лицо его дернулось, и на миг Варе показалось, что она видит в отцовских глазах что-то, похожее на боль. Но мгновение прошло, и перед ней снова стоял атаман — твердый, как камень, непрошибаемый, как старый дуб. — Собирайся. Через час едем в церковь.

Он вышел, не оглядываясь. Аграфена бросилась поправлять сбитую фату, причитать, всхлипывать. Варя стояла посреди светелки, смотрела на дверь, за которой исчез отец, и чувствовала, как внутри нее что-то обрывается. Или, наоборот, застывает. Сжимается в кулак.

Она не заплакала. Она не плакала с тех пор, как в пять лет поняла, что слезы не вернут мать. Варя медленно подошла к стене, где на кованом гвозде висела отцовская шашка — та самая, старая, с выщербленным лезвием, которой она клала на лопатки казачат. Протянула руку, коснулась холодной рукояти.

— Прости, — шепнула она клинку. — Не забывай меня. Я вернусь.

Она сняла шашку со стены, подержала в руках, чувствуя привычную тяжесть, и передала тетке.

— Спрячь, — сказала коротко. — Под матрац. Чтоб никто не нашел.

Аграфена хотела возразить, но, встретив Варин взгляд, осеклась и молча приняла оружие, торопливо унося в спальню.

Варя еще раз посмотрела в окно. Там, внизу, Григорий Кочубей, наряженный в черную черкеску с серебряными газырями, принимал поздравления от станичников. Он был высок, статен, с густыми черными усами и холодными серыми глазами, которые смотрели на мир свысока, будто все вокруг были его должниками. Варя смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме глухой, тяжелой пустоты.

«Товар», — подумала она. — «Меняют товар. Табун на меня, я на него. И никто не спросил».

Она надела фату, поправила платье и вышла. Ноги несли ее сами. Сердце молчало.

Церковь стояла на взгорке, старая, беленая, с облупившимся куполом и покосившимся крестом. Служил отец Паисий — древний старик, который уже плохо видел и путал слова, но его уважали за долгую службу и доброе сердце.

Варя стояла под венцом и смотрела в пол. Григорий был рядом — пахло от него дорогим табаком и конским потом, смешанным с дешевым одеколоном. Он держал ее за руку — сухо, крепко, как держат повод. Не нежно, а собственнически.

— Раба божия Варвара... — гудел отец Паисий, и слова плыли над Варей, как тяжелые облака.