Книга Дочь Атамана, страница 2 – Елена Анохина

А там, в станице, отец наливал чарку Кочубею и говорил, что дочь образумится, что «бабье дело — привыкнуть». И не видел, как его единственная кровь сжигает свое детство на Соколиной могиле.

Июльский ветер донес со степи запах гари. Кто-то перекрестился: «Не к добру». Кто-то плюнул: «Девка балованная. Остепенится».

Август в станице Тихорецкой выдался на диво сухой и теплый, будто само небо не хотело портить казакам свадебный пир. Листья в ярах за станицей стояли еще зеленые, лишь кое-где тронутые ржавчиной, и Дон-батюшка катил свои мутные воды неспешно, лениво, как сытый барин после обеда. Воздух пах яблоками, медом и той особенной осенней прелью, когда все вокруг словно замирает перед долгой зимой.

Но в станице не замирали. Гудели, как растревоженный улей.

Уже вторую неделю в атаманском курене толклись бабы с узлами, мужики сколачивали столы во дворе, а в печах пекли такие караваи, что запах разносился до самого дальнего кордона. Варвара Глебовна Корнилова выходила замуж за Григория Степановича Кочубея, и станица готовилась гулять так, как не гуляла с той поры, когда самого атамана молодого женили.

Только одна душа в этой суете не радовалась.

Варвара сидела у окна в своей светелке и смотрела, как во дворе режут барана. Кровь хлестала в подставленный таз, баран бился в сильных руках деда Еремея, и Варя смотрела на это с каким-то тоскливым оцепенением. Ей казалось, что она — тот самый баран, которого ведут на заклание. И никто не спросит, хочет ли она.

На ней было надето новое платье — темно-вишневое, с вышивкой по вороту, какое носят замужние казачки. Мать Григория, Фед

о

ра Петровна, собственноручно выбирала ткань, и Варя ненавидела это платье так же, как ненавидела все, что пришло в ее жизнь за последний месяц. Платье было красивым. Но оно душило. Под мышками жало, в груди теснило, и казалось, что в нем не вздохнуть полной грудью.

— Варенька, Христа ради, улыбнись! — в светелку вплыла тетка Аграфена, отцова сестра, женщина круглая и суетливая, с вечно встревоженным лицом. Она поправляла на Варе фату, кружевную, легкую, которая казалась Варе тяжелее любой кольчуги. — Жених-то какой! Из какой семьи! Не каждая казачка такую долю получит. А ты сидишь, как на похоронах.

— А это и есть похороны, — тихо сказала Варя, не отрывая взгляда от окна. — Моей вольной воли похороны.

— Тьфу на тебя, глупая! — тетка перекрестилась мелко, истово. — Волю ей, видите ли, подавай. Казачья жена — не вольная казачка. Дом, дети, муж. Это и есть бабье счастье.

Варя промолчала. Она знала, что тетка говорит то, что ей велит говорить отец. Аграфена была доброй женщиной, но слабой. Она всегда делала так, как велят старшие, и никогда — так, как велит сердце. Варе казалось, что от этого теткино лицо приобрело тот самый постоянный испуганный вид, будто она всю жизнь ждет подзатыльника.

Снизу, из горницы, донесся тяжелый топот. Вошел отец. Глеб Корнилов был в новой черкеске, при шашке, при кинжале, усы расчесаны, седая борода подстрижена. Смотрел он на дочь тяжело, исподлобья, и в этом взгляде не было ни радости, ни гордости — одна суровая решимость.

— Готова? — спросил коротко.

Варя поднялась. Платье скрипнуло накрахмаленной юбкой.

— Нет, — сказала она.

Аграфена охнула и отступила к стене.