Книга Дочь Атамана, страница 6 – Елена Анохина

— Батя, возьми меня с собой! — сказала она, и голос ее звенел. — Я стреляю не хуже любого казака, рублюсь — сам знаешь. Я пригожусь!

Корнилов посмотрел на нее сверху вниз. В глазах его не было ни капли той отцовской боли, что мелькнула вчера. Одна только сталь.

— Твое место здесь, — сказал он глухо. — Ты баба. И жена. Будешь станицу стеречь с бабами. Поняла?

— Батя...

— Я сказал! — рявкнул он так, что Варя невольно отшатнулась. — Ступай, не позорь!

Она стояла, стиснув зубы, и смотрела, как мужчины садятся на коней. Григорий прошел мимо, даже не взглянув на нее, и только бросил свекрови, Федоре Петровне, которая стояла на крыльце, поджав губы:

— Присматривайте за строптивой, маман. Чтоб без меня глупостей не наделала.

Федора Петровна кивнула, сложив руки на груди, и бросила на Варю острый, колючий взгляд.

Варя стояла посреди двора, в тонком платке, босая, и смотрела, как отец, муж и сотня казаков уходят в степь, поднимая рыжую пыль до самого неба.

Сердце ее колотилось где-то в горле. В ней боролись два чувства: злость на отца, который снова отодвинул ее на "бабье место", и странное, почти запретное облегчение.

Они ушли.

Мужчины ушли.

В станице остались женщины, старики и дети. И Варя, которая с детства не играла в куклы, а тренировалась с шашкой.

Она стояла на пыльной улице, и ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под платка. В груди разгоралось что-то горячее, опасное. Она еще не знала, что это. Но чувствовала: время ее придет.

Она еще покажет, на что способна "баба".

Варя медленно повернулась и пошла в дом Кочубеев. Шла она не как покорная сноха, а как хозяйка, которая только ждет своего часа.

И где-то глубоко в душе она знала: этот час настанет.

Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят девять дней с тех пор, как мужчины ушли в степь, а Варя осталась одна в чужом доме, с чужой свекровью и с глухой тоской в груди.

Два месяца — и станица Тихорецкая стала другой.

Перемены начались не сразу. Первую неделю Варя сидела тихо, как мышка, делала вид, что смирилась, что покорилась, что бабья доля — это и вправду печь, квашня да бесконечное ожидание у окна. Федора Петровна, свекровь, косилась, но молчала — мужа не было, сына не было, ссориться со снохой, которая, хоть и строптива, а все же из атаманского рода, было не с руки.

Но Варя не была мышкой.

На восьмой день она встала затемно, накинула старый отцовский бешмет, который привезла с собой в узелке, и вышла на улицу. Федора Петровна застала ее на пороге, когда та уже затягивала ремень.

— Ты куда это, Варвара? — спросила свекровь, поджав губы. — В церковь? Так платок бы надела, как положено замужней казачке.

Варя обернулась. На ней не было платка. Черные волосы, туго заплетенные в косу, падали на грудь. На плечах — отцовский бешмет, потертый на локтях, но ладно сидящий по фигуре. У пояса — нагайка, за голенищем — нож.

— В степь, маман, — сказала Варя спокойно. — Проверить дозоры. И пастухов. Вчера у дальнего выпаса волки двух овец зарезали.

Федора Петровна всплеснула руками.

— Так то ж мужицкое дело! Казаки вернутся — сами управятся. А твое дело — дом, дети...

— Детей нет, — перебила Варя. — А дом я постерегу. Но и станицу не брошу. Батька уходя наказывал: «Станицу беречь». Вот я и берегу. По-своему.