Книга Дочь Атамана, страница 7 – Елена Анохина

Она вышла, оставив свекровь на пороге с открытым ртом.

С тех пор платок она не надела ни разу.

Утро было холодным, октябрьским. Степь стояла серая, выгоревшая, только кое-где торчали жесткие стебли полыни, пахнущие горько и остро. Варя шла по улице, и станичники провожали ее взглядами. Кто с удивлением, кто с одобрением, кто — с откровенной злобой.

— Глянь, атаманова дочка! — шептались бабы у колодца. — В штанах ходит, как мужик. И платок не носит. Стыд-то какой!

— А кто ей укажет? Муж на войне, свекор на войне. Одна она в доме хозяйка. Делай что хошь.

— Одна? А Федора Петровна?

— Та старая, ее никто не слухает. Варька теперь за главную. И деды ее слушаются.

Последнее было правдой. Старики, оставшиеся в станице, — те, кому уже за шестьдесят, кому на коня не сесть, а шашку в руках удержать — уже не та сила, — они первыми признали в Варе власть. Не потому, что хотели, а потому, что другой не было. Официальный атаман ушел с отрядом, урядники — тоже. Старшим из оставшихся мужчин был дед Еремей — бывший вахмистр, с перебитой в турецкую кампанию ногой, который передвигался на костылях. Еремей был упрям, ворчлив и не признавал бабьего начальства. Но признал Варю.

Потому что Варя не просила. Она брала.

— Дед Еремей, — сказала она ему на третий день, когда тот попытался возражать на станичном сходе. — Ты на одной ноге далеко не ускачешь. А я — молодая, быстрая, рука у меня твердая. Я не хуже любого казака станицу защищу. Но мне нужны люди. Ты поможешь?

Еремей пыхтел, сопел, крутил ус, но кивнул.

— Корниловская кровь, — проворчал он, косясь на Варю. — Вся в батьку. Упрямая, как осел. Ладно. Поможем. Но ежели что не так — пеняй на себя.

С тех пор старики слушались. Ворчали, скребли в затылках, но делали, что Варя скажет. Потому что Варя говорила дело.

Первое, что она сделала, — переписала всех, кто остался в станице. Женщины, старики, дети. Сосчитала оружие: двенадцать старых винтовок, тридцать шашек, два десятка кинжалов, дробовики, топоры, вилы. Мало. Очень мало.

— Если нападут, — сказала она на сходе, стоя на крыльце атаманского куреня, — отбиваться будем всем миром. Мужики — в ружье, бабы — с топорами, дети — в подвал сидеть. Я буду учить. Каждый день.

— Чему учить-то? — спросила молодая казачка Дуняша, круглолицая, с веселыми глазами, но сейчас глаза были серьезны. — Мы ж бабы. Мы ж не умеем...

— Научитесь, — отрезала Варя. — Или вы хотите, чтоб к вам в хату ворвались и сделали с вами то, что на хуторах сделали? Я — нет.

Женщины переглянулись. Слухи о сожженных хуторах шли страшные. Про то, как бандиты насиловали баб, резали детей, жгли дома. Кто-то из баб заплакал, кто-то перекрестился. Но никто не ушел.

На следующий день Варя вывела их за околицу.

Место для учений выбрала в балке, за старым кладбищем, чтобы любопытных глаз меньше было. Там, в овраге, росли дикие кусты, и Варя нарезала из них пучков для рубки.

— Смотрите, — сказала она, взяв шашку.

Она вышла вперед, поправила на поясе кобуру (отцовский наган она носила с собой всегда, не снимая даже на ночь), встала напротив пучка лозы, привязанного к вбитому колу.

— Рубить надо не с плеча, как мужики рубят, — говорила она, показывая. — Силы у нас меньше, значит, бить надо туда, где тонко. В шею, в подмышку, в пах. Уклоняться, крутиться, не стоять на месте. Мужик сильный, но неповоротливый. Баба — юркая. Этим и бери.