Книга Наследство художника, страница 80 – Марина Серова

Я подошла к мини-бару и налила себе стакан ледяной воды. Питье алкоголя в такой момент было бы предательством по отношению к собственной ясности ума. Я сделала большой глоток, чувствуя, как холодная жидкость очищает сознание.

Затем я вернулась к креслу, устроилась поудобнее и открыла дневник. Первые строки, написанные убористым почерком, гласили: «Сегодня снова видел ее — ту самую картину, что украли и подменили. Она снится мне по ночам…»

Погружение начиналось.

Чтение дневника Кастальского напоминало путешествие по лабиринту безумия, выстроенного из метафор и пафоса. Я устроилась в своем кресле, закутавшись в мягкий кашемировый плед. На столике рядом дымился свежезаваренный кофе. Комната была погружена в полумрак, лишь торшер отбрасывал теплый свет на потрепанные страницы. Я чувствовала себя археологом, вскрывающим гробницу с чужими эмоциями, и от этого зрелища становилось одновременно и жутко, и завораживающе.

Какого же он из себя строил драматурга. Кастальский писал витиевато, с надрывом, каждую свою мысль облекая в одежды высокого искусства. «Сегодня видел закат цвета вороненой стали, пропитанной кровью… в этих тонах я напишу свою погибель». Я едва сдерживала саркастическую улыбку, перелистывая страницу. Интересно, каждый ли свой поход за хлебом он воспринимал как шекспировскую трагедию?

Мой взгляд упал на собственную коллекцию дорогих кофейных кружек — тонкий фарфор с позолотой. Между нами была пропасть: я окружала себя красивыми вещами, чтобы не замечать уродства мира, а он это уродство возводил в культ, делая из него искусство. Где-то в этом и заключалась разница между простым смертным и гением. Или между дураком и гением — черт их разберет.

Я отложила дневник и подошла к окну. За ним раскинулся ночной Тарасов — серый, сонный, обыкновенный. Таким его видели тысячи людей. Но Кастальский, наверное, видел в этих крышах и трубах какие-то симфонии линий и трагедии света. Художники — странные люди. Они смотрят на тот же мир, что и мы, но видят в нем то, чего нет. Или видят то, что есть, но так, как не дано видеть нам, простым смертным. В этом их проклятие и их дар.

Но по мере погружения сквозь этот словесный шифр начали проступать контуры настоящей, не сыгранной боли. Упоминания о «фальши», о «подмене», о «первородном грехе, что отравил все краски»… Он не просто злился на того неизвестного негодяя, что когда-то подменил его картину. Он чувствовал себя соучастником, винил себя за то, что не смог защитить свое творение.

Эта юношеская травма стала его навязчивой идеей, личным демоном, преследовавшим его даже на пике славы. Я вспомнила, как сама начинала карьеру в прокуратуре, — молодую идеалистичную дуру, верившую в справедливость системы. Тогда я еще не знала, что правда — понятие растяжимое, а закон часто служит тому, у кого больше денег на адвокатов. Кастальский, как и я когда-то, так и не смог примириться с этим простым фактом.

Мне вдруг стало интересно — а много ли таких, как он? Талантливых, ранимых, не умеющих смириться с несправедливостью? Эта мысль зацепила меня, словно крючком, и потащила в глубины размышлений, от которых становилось одновременно и горько, и бесконечно жаль всех этих непризнанных гениев, чьи имена канут в Лету, не оставив и следа в истории искусства.