Книга Наследство художника, страница 77 – Марина Серова

Дело было продолжено мной. Окончательно и бесповоротно. Я больше не была наемным работником. Я стала соучастником его последнего замысла, исполнителем его воли. И дневник был моим проводником, моим шифром. Он приведет меня прямо к истинному завещанию. Я почти чувствовала его физически, это знание, твердый и холодный ком в груди.

Тиканье настенных часов в моей квартире звучало оглушительно, предательски громко, словно отсчет последних секунд перед высшей мерой наказания. Оно отмеряло время, которого у меня практически не оставалось. До рокового истечения срока для официального оспаривания первого — заведомо фальшивого — завещания оставалось ровно 72 часа. Семьдесят два жалких часа, чтобы найти документ, который пока существовал лишь в моих умозаключениях, пусть и подтвержденных словами его муз, но не имеющих никакой юридической силы.

Я сидела в своем кресле, откинувшись на спинку, и наблюдала, как пылинки танцуют в луче вечернего солнца, пробивающегося сквозь жалюзи. Махина, запущенная Виктором, набирала обороты с неумолимой, сокрушительной силой катка, готового раздавить все на своем пути, включая мою репутацию и карьеру. Каждый щелчок часов был похож на удар молотка по гробу моих профессиональных амбиций. Но что было гораздо хуже — он хоронил последнюю волю человека, который доверился мне, пусть и посмертно.

Для визита к юристу, для этого унизительного признания своего бессилия перед буквой закона, я выбрала свой самый шикарный, самый дорогой «бронекостюм». Строгий, безупречно скроенный брючный ансамбль, который идеально гармонировал с моим нынешним настроением.

Под пиджаком — шелковая, нежнейшая блузка ослепительно-белого оттенка, контрастирующая с общей мрачностью образа. На ногах — лакированные туфли-лодочки на опасной шпильке, которые заставляли меня чувствовать себя выше и сильнее. Каждый элемент этого тщательно продуманного наряда безмолвно, но недвусмысленно кричал: «Я, возможно, проиграю дурацкой букве закона, но мой безупречный вкус, мой стиль и моя броня останутся непобежденными, как и моя воля».

Я провела рукой по идеальной ткани пиджака, чувствуя под пальцами дорогую шерсть. Это была моя дорогая, выстраданная, идеальная защита, которую я надела с циничным, почти издевательским одолжением, демонстрируя всему миру — даже стоя на самом краю пропасти, я сохраняю свое достоинство и доминирование.

Адвокатский кабинет Андрея Мельникова, моего бывшего однокурсника, пах дорогой кожей, старыми фолиантами и деньгами — очень спокойными, очень уверенными в себе деньгами. Воздух здесь был другим — не таким, как в моем офисе, где пахло кофе, стрессом и невыполненными обязательствами. Здесь царила атмосфера непоколебимой стабильности, которую могут позволить себе только те, кто всегда на стороне закона-победителя.

Сам Андрей сидел за своим массивным, полированным до зеркального блеска дубовым столом, и его обычно добродушное лицо выражало сугубо профессиональную, отстраненную озабоченность. Я поймала его взгляд. Он был сосредоточен, но где-то в глубине глаз читалась жалость. А я ненавидела, когда меня жалеют. Это всегда означало одно — ситуация хуже, чем можно было предположить.

Его аккуратно уложенные волосы и безупречный галстук говорили о человеке, привыкшем к порядку, в то время как мое дело представляло собой хаос. Его руки — ухоженные, с идеально подстриженными ногтями — лежали на столе спокойно, а мои хотели бы сжать что-нибудь, а лучше кого-нибудь.