Книга Наследство художника, страница 82 – Марина Серова

И глядя на эти истерзанные, полные боли страницы дневника Кастальского, я понимала, что его история — это лишь одна из миллионов подобных. Ему, в отличие от многих, все же повезло — его заметили, его признали. Но разве это признание принесло ему счастье? Судя по всему, нет. Оно принесло ему лишь новую боль, новое разочарование, новое понимание того, насколько одиноким может быть человек, даже стоя на вершине успеха.

И в этот момент я почувствовала не просто профессиональный интерес к делу, которое вела. Я почувствовала странную, почти мистическую связь с этим человеком, которого никогда не видела. Связь, основанную на понимании его боли, его одиночества, его трагедии. Он был не просто клиентом, не просто «делом». Он был одним из тех тысяч непризнанных гениев, которым, в отличие от многих, все же удалось крикнуть этому миру во все горло о своей боли. И этот крик был зашифрован в его дневнике, в его картинах, в самой его жизни. И теперь мне, циничной и прагматичной Татьяне Ивановой, предстояло этот крик услышать и расшифровать.

Мне потребовался воздух. Я набросила на плечи пальто из кашемира — небрежно, как это умеют делать только очень богатые люди, — и вышла на набережную Волги. Ночь была темной, безлунной, и вода сливалась с небом в одно сплошное черное полотно. Я подошла к парапету, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, уложенные сегодня утром за безумные деньги в лучшем салоне города.

Я начала мысленно сбрасывать в воду все, что прочла. И вдруг меня осенило: я думала не о том, где он спрятал завещание. Я думала о том, кем он был.

Кастальский стал тем самым одним из тысячи, прорвавшимся к славе и богатству. Но разве это принесло ему счастье? Нет. Его окружали алчные родственники, лицемерные поклонники, критики, ждущие его провала. Он добился всего, о чем может мечтать художник, и не получил ничего, кроме одиночества и одержимости старыми обидами.

Я посмотрела на огни Покровска на том берегу — такого близкого и такого чужого. Мы с Кастальским были похожи: оба добились успеха в своем деле и оба заплатили за это одиночеством. Только я свое одиночество выбрала сознательно, а он — стал его заложником.

Великий художник. Счастливый человек. В нашем мире эти два понятия, кажется, были несовместимы по определению. Может, потому, что настоящий художник слишком остро чувствует этот мир? Его боль, его несправедливость, его фальшь? А счастье — удел простых людей, которые не задают лишних вопросов и не пытаются разглядеть душу в каждом мазке краски.

И вот на одной из последних страниц, датированной за неделю до его смерти, я нашла это. Запись была сделана неровным, торопливым почерком, чернила в некоторых местах расплылись, будто от капель воды. Или слез.

«Они ищут бумагу. Юристы и крысы. Они никогда не поймут, что истину нужно прятать там, где ее увидят все, но разглядят лишь те, кто смотрит сердцем. Я спрятал ее в саму смерть. В ее последний приют. В раму, что венчает все. Пусть она хранит мою тайну, как гробница хранит прах. Они будут смотреть на картину и не увидят ничего, кроме мазков краски. А она будет там. Смотреть на них. Ждать».

Я перечитала эти строки несколько раз, чувствуя, как учащается пульс. «В раму, что венчает все». «Последний приют». Он не просто оставил намек — он буквально кричал с этих страниц. Завещание было спрятано в раму. В раму его последней картины. «Картины Смерти».