Книга Наследство художника, страница 34 – Марина Серова

Кофе был готов. Я взяла чашку и села за стол, глядя на черный экран. Интуиция, наждаком отточенная на сотнях дел, шептала одно: все вращается вокруг денег Виктора. Вокруг паники, которая прячется за его напыщенностью. Но шепот интуиции в суде — не аргумент. Нужны были цифры. Факты. Цифровой скелет, на который можно было бы нарастить мясо обвинений. Пора было звонить Кире.

Я запустила программу защищенной связи — сложную штуковину, которую я для клиентов объясняла так: «Представьте, что мы говорим через две консервные банки, но перед этим наш разговор разрезали на миллион кусочков, перемешали с мусором и отправили разными дорогами, а на той стороне его снова склеили». Обычно после этого они кивали с остекленевшим взглядом, и вопросы о технологиях прекращались.

На экране через пару секунд возникло лицо Киры. Растрепанные волосы, умные, быстро сканирующие глаза за очками в толстой оправе и футболка с принтом, изображавшим грустного робота, держащего в руках букетик из проводов и микросхем.

— Привет, — сказала я без лишних предисловий. — Какие новости с фронтов?

— Работа кипит, — ответил он, и его пальцы уже застучали по клавиатуре где-то за кадром. — По Виктору и родне — уже есть предварительная сводка. По Кастальскому и его музам — коплю культурный слой. Но самое сочное, думаю, тебя ждет именно в финансовой части.

— Показывай самое убойное по Виктору, — потребовала я, делая глоток кофе. — Мне нужна не просто картина, а та самая трещина, в которую можно вставить лом.

— Смотри, — голос Киры звучал с холодным, почти хирургическим интересом. — Твой Виктор — не жадный дилетант. Он системный вредитель. Его «Кастальский и Ко» — это не компания, а черная дыра. Деньги туда заходят, но не возвращаются. Основной актив, галерея «Вернисаж», стабилен, но мал. Все остальное — долги и замороженные проекты. А этот, — он выделил ярко-красную пульсирующую линию, уходящую в клубок из десятка фирм-однодневок, — это его лебединая песня. Проект «Сеть арт-пространств». Полный провал. Он вбухал туда все: деньги компании, свои и, что самое интересное, средства, которые ему якобы «одалживал» дядюшка Эмиль еще при жизни. Под залог будущих долей в наследстве, естественно.

Я вглядывалась в схему. Картина была настолько ясной, что не требовала пояснений. Это был классический крах менеджера-авантюриста: создание видимости деятельности, откаты, вывод средств в никуда, попытка прикрыть одну дыру, создавая другую. Но масштаб был приличным. Не мелкое жульничество, а полноценное корпоративное самоубийство.

— И когда это все рухнуло? — спросила я.

— Официально — полгода назад. Когда начались суды с недобросовестными партнерами и проверки по поводу разрешений на строительство. Но процесс гниения начался раньше. И вот здесь, — Кира переключил вид, и на экране появилась хронологическая шкала с отметками, — начинается самое интересное. За четыре месяца до смерти Кастальского-старшего твой Виктор предпринимает пять — ты только вдумайся, пять — попыток в одностороннем порядке переписать условия управления наследственным фондом. Сместить старого управляющего, получить право единолично распоряжаться самыми ликвидными активами. Все попытки были заблокированы. Старик оказался не лыком шит.

Я чувствовала, как у меня внутри зажигается тот самый холодный, цепкий азарт. Это была не жадность. Это была агония. Агония человека, который понимает, что почва уходит из-под ног, и хватается за соломинки, которые тут же ломаются.