Книга Наследство художника, страница 36 – Марина Серова

Следующий шаг был очевиден. Нельзя было просто прийти и ткнуть его носом в документы. Это вызовет яростное отрицание, агрессию, захлопывание всех щелей. Нужно было сделать так, чтобы он сам наступил на эти грабли. Чтобы он, уверенный в своем превосходстве, в том, что он всех переиграл, сам проговорился. Мне нужно было сыграть на его самом большом страхе — страхе разоблачения — и на его самом большом заблуждении — уверенности, что он умнее всех, особенно какой-то частной детективши.

План начал вырисовываться сам собой, тонкий, как лезвие. Та самая провальная попытка продажи галереи «Северный свет» была идеальным инструментом. Не самое крупное, но очень показательное фиаско. Идеальный пробный камень.

Я встала и подошла к окну. За стеклом медленно темнело, на город опускался вечер. Где-то там, в своей стеклянной «Вершине», Виктор, наверное, строил новые козни, пытаясь придумать, как избавиться от меня. Он и не подозревал, что я уже мысленно перешагнула через этап угроз. Теперь я держала в руках не пистолет, а скальпель. И знала, куда именно нужно сделать первый разрез.

Охота вступала в новую фазу. Из фазы сбора информации — в фазу активной психологической дуэли. И у меня теперь был неоспоримый перевес. Я знала его слабое место. А он о моих — только догадывался.

Я повернулась от окна и пошла на кухню, чтобы налить себе свежего кофе. Нужно было продумать каждое слово, каждую интонацию для предстоящего разговора. Виктор Кастальский думал, что он охотник. Но очень скоро он поймет, что уже давно попал в капкан. И крышку этого капкана он захлопнул на себя собственными жадными руками.

Иногда самые важные улики не пахнут пылью архивов и не горят на экране цифрами. Они прячутся в дрожании голоса, в тени под глазами, в молчании, которое длится на секунду дольше, чем нужно. Толстый отчет Киры о финансовых аферах Виктора лежал на моем столе развернутым — весомый, неопровержимый, но в каком-то смысле мертвый. Это был труп, вскрытие которого дало четкий диагноз: «жадность, смешанная с глупостью». Но болезнь, породившая всю эту посмертную игру, была куда старше, тоньше и интереснее. Чтобы понять, куда Эмиль Кастальский спрятал свою истинную волю, нужно было понять, от чего он прятался сам. А для этого требовалось поговорить с тем, кто видел его раны до того, как они затянулись толстым уродливым слоем мизантропии, денег и славы.

Я проснулась оттого, что за окном еще не было и намека на свет. В голове крутились цифры из отчета Киры: долги, перекрестные гарантии, фиктивные контракты. Но за этим финансовым шумом я пыталась расслышать что-то другое. Голос самого художника. Его логику. А для этого нужен был не скальпель бухгалтера, а что-то вроде психоаналитического зонда. И ключ к этому лежал на улице Горийской, в квартире Лидии Сомовой.

Я встала с кровати и босиком прошла на кухню. Включила свет, и холодное электрическое сияние залило столешницу. Первым делом, даже раньше кофе, — выбор оружия. Я стояла перед гардеробной, медленно проводя взглядом по вешалкам, отсекая варианты с холодной методичностью снайпера. Сегодня нужен был не доспех для корпоративного боя и не щит для отражения прямых угроз. Нужен был камуфляж для тонкого, почти хирургического проникновения в мир чужой, давней боли. Мир, охраняемый не паролями и сейфами, а памятью и тишиной.