Книга Наследство художника, страница 37 – Марина Серова

Мои пальцы скользнули мимо строгих шерстяных костюмов-лакт, мимо брюк с идеальными стрелками, мимо всего, что кричало о деньгах и власти. Сегодняшняя цель — женщина, последняя связь с подлинным, не испорченным славой Кастальским. Она не испугается силы. Ее можно было достать только пониманием. Или его безупречной, профессиональной симуляцией.

Мой выбор после нескольких минут раздумий пал на вещи, которые кричали о деньгах и статусе шепотом, на языке намеков, понятных только посвященным. Пальто из тончайшего кашемира цвета пепельной розы — невесомое, дорогое до неприличия, но абсолютно не вычурное, скорее меланхоличное. Под ним — платье-футляр из мягкой, струящейся вискозы с добавлением шерсти, цвета кофе с большим количеством молока. Оно мягко облегало фигуру, подчеркивая линии не вызовом, а скорее деликатным намеком, обещанием, а не демонстрацией. Шелковый платок с абстрактным узором в пастельных тонах, который без слов мог сойти за память о долгом путешествии в Италию или Францию. Никаких логотипов, никаких кричащих деталей, никаких ярких акцентов. Весь образ от первого до последнего взгляда должен был беззвучно, но неотразимо транслировать одну простую мысль: «Я из вашего круга. Я понимаю тонкие материи, искусство, ностальгию. Я пришла не как следователь с повесткой, а как собеседница, как возможный союзник».

В этом был холодный, почти математический расчет, который я производила автоматически. Внешность — это первый и самый мощный невербальный довод. Чтобы вытянуть из глубоко травмированного, замкнутого человека сокровенное, нужно сначала убедить его подсознание, что ты — свой. Что ты не сломаешь его хрупкий, выстроенный за десятилетия мир, а аккуратно, с уважением в него впишешься, займешь в нем законное место. Надевая этот тщательно подобранный наряд, я снова чувствовала привычное, почти комфортное раздвоение: одна часть меня — актриса, инструмент, идеальная кукла — превращалась в этот образ, впитывала его правила. Другая часть — та самая, с цинизмом бухгалтера и острым скальпелем бывшего прокурора, — отстраненно, холодно наблюдала из-за невидимого бронестекла. Эта «броня» из кашемира и шелка защищала не тело, а душу. Ограждала от необходимости по-настоящему, по-человечески чувствовать чужое, давнее страдание, от которого уже давно остались только шрамы.

На кухне я совершила неизменный утренний ритуал: кофемашина «Веста», мерный скрежет жерновов, густой, насыщенный запах свежемолотых зерен. Аромат был якорем, бросаемым в бурное море предстоящего дня. Я пила маленькую чашку крепкого эспрессо, глядя в черное окно, в котором постепенно проступали первые серые контуры спящего города. Где-то там, в старом, тихом фонде Тарасова, в квартире с геранью на подоконнике, жила женщина по имени Лидия Петровна Сомова. Бывшая муза, первая любовь, получатель таинственных, но регулярных денежных переводов от Кастальского на протяжении многих лет. Хранительница секретов, которые не продаются и не покупаются, но иногда — очень редко и только при правильных условиях — рассказываются.

Я оставила свою ярко-синюю BMW у сквера на соседней, более оживленной улице. Синий цвет был слишком кричащим, слишком современным и чужеродным для этого тихого, почти застывшего во времени уголка старого Тарасова. Пусть лучше подумают, что я пришла пешком от центра — так проще раствориться, стать частью пейзажа. Улица Горийская даже в предрассветных сумерках дышала спокойной, почти сонной, но достойной бедностью. Не нищетой — именно бедностью, обжитостью. Дом номер 15, почерневший от времени и влаги кирпич, облупившаяся кое-где штукатурка. Но окна были вымыты до блеска, а на подоконнике четвертого этажа в аккуратных глиняных горшках стояли герань и фиалки — немые, но красноречивые знаки упрямого, частного, бережного порядка. Я нашла нужный подъезд с облупленной синей дверью и позвонила в домофон, назвав фамилию.