Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 66 – Миринэ Ли

Но мне не нравится считать нас — себя и мою жену — обычными людьми.

Я просеиваю память в поисках первой тонкой трещины в браке. Гадаю, когда мы стали видеть себя очередной обычной женатой парочкой вроде тех, кого раньше жалели. Вроде тех, кто в ресторанах смотрит в бездну над плечами друг друга, а не в лицо. Вроде тех, чьи натужные разговоры кончаются чередой вздохов. Вроде тех, у кого взаимного интереса не хватает уже даже на ссоры. Вроде тех, кто не помнит, когда они в последний раз занимались сексом. Вроде тех, кого как будто скрепляет только ребенок.

Казалось, мир вокруг нас полон несчастными парами, и если мы с Сон Ми замечали особенно хмурую, то изображали грустные щенячьи мордашки и одними губами говорили друг другу: «Я тебя люблю». Настолько мы с ней упивались своим романтическим превосходством — с примесью чувства вины и все-таки (а может, поэтому) дурманящим. «Если я однажды стану такой же грустной угнетенной женой, прострели мне башку», — шептала она, преувеличивая свой северокорейский акцент, а потом разыгрывала смерть у меня в объятиях. Я ласково целовал ее в лоб, и тогда она оживала, чтобы как следует ответить долгим поцелуем в губы. Сон Ми умела удивлять: вроде бы тихая и задумчивая, но если ты с ней близок, вдруг ни с того ни с сего может стать воплощением дерзости.

Если ты правда ее понимаешь, знаешь.

Я думал, что единственный на свете знаю ее лучше всех, — пока не нашел ту простую, безжалостно короткую записку у меня на компьютерном столе в кабинете.

Кабинет был единственной комнатой в доме, куда не мог ворваться Арам; верхний угол деревянной двери разбух от летней влажности, и ее почти невозможно было сдвинуть, не имея полной силы взрослого. Поэтому он иногда служил тайным местом свиданий и секса, когда нам хотелось небольшой встряски в рутине, и там мы могли разойтись, не переживая, что нас застанет сын.

Мне нужно какое-то время побыть подальше от всего. Одной.

Пожалуйста, позаботься об Араме.

Записка почерком жены, аккуратным и убористым, емкая, как пропасть, — никаких сомнений.

Судя по аккуратности почерка, она никуда не торопилась, а значит, ей ничего не угрожало — слава богу.

Но если ей понадобилось так исчезнуть, явно случился какой-то кризис — если не физический, то эмоциональный.

Мои собственные эмоции менялись в течение дня: сначала чистый шок, потом оторопь, когда мозг как в тумане; оторопь со временем переросла в гнев, после чего наконец превратилась одновременно в недоумение и тревогу.

Если Сон Ми в депрессии, я должен был заметить давным-давно.

«Как я мог быть так слеп?» — спрашиваю я себя без конца. Но я слеп до сих пор. Я не знаю, почему моя жена пропала.

Я смотрю на Арама, нашего херувима смешанной расы, нашего годовалого карапуза. Его широкая беззаботная улыбка напоминает хоть о каком-то маленьком утешении: он слишком маленький, чтобы высечь в своей долгой памяти этот момент, это непонятное происшествие, когда однажды утром его мать пропала, оставив лишь записку в тринадцать слов.

Стыдно признаться, но вчера ночью я не заметил ничего необычного. И даже этим утром, когда она попросила сводить Арама на детскую площадку, — плоховато себя чувствовала. Когда мы вернулись, дома была наша горничная госпожа Квон, но ни следа Сон Ми. Я уложил Арама спать. Пошел в кабинет включить компьютер и тогда-то нашел у клавиатуры записку. Бросился в спальню и обнаружил, что пропал чемодан.