Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 67 – Миринэ Ли

Сон Ми исчезла. Как мираж. «Одной», — написала она.

«Мне нужно какое-то время побыть подальше от всего».

Я и не думал, что когда-нибудь попаду в категорию «всего» — всего, что ее мучает. Я думал, что буду первым и единственным, к кому можно обратиться в тяжелый период. Я и не думал, что срастусь с удушающим бытом, от которого ей захочется сбежать.

Это иллюзия. Мысль, что правда кого-то знаешь. Что твоя супруга для тебя открытая книга — каждая страница, каждое слово. Можно слепо не замечать то, что между строк. Сколько старых шрамов и печалей оставлено там невидимыми чернилами.

Кто эта женщина, эта незнакомка?

«Пэ Сон Ми». Я медленно шепчу ее имя, будто никогда его не слышал, будто мне надо его запомнить.

Мы с Сон Ми особенные, но не в банально-романтическом смысле. У нас обоих детство было противоположностью обыденности, хотя ее кажется изу мительней моего.

Я родился в Дареме, штат Мэн, отец — француз, мать — кореянка. Отец служил в армии, но в двадцать пять иммигрировал в Америку, а мать была послевоенной сиротой — ее усыновила пара американских миссионеров. Матери было около тринадцати лет, когда она попала в США, но точного возраста дедушка с бабушкой не знали. От отца я унаследовал острый нос с высокой переносицей и глубоко посаженные глаза; от матери — темно-карие радужки, черные волосы, охровую кожу, что становится шоколадной после сорока минут под жарким солнцем. В маленьком городишке на Американском Севере, где дети в основном бледнолицые и светловолосые, я выделялся, как муха на свадебном торте.

Мои дедушка с бабушкой были умными и любящими, растили меня практически наравне с мамой. Каждые выходные я ездил к ним в Бангор, где они делились со мной множеством бесценных вещей: любовью к литературе, богатым английским лексиконом, историями о мире, который они повидали в молодости, за годы миссионерской деятельности. Часто они со страстью рассказывали о Корее, стране, которой я почти не знал, несмотря на свое происхождение. Но тогда Корея была для меня не на первом месте: я старался избегать любых ассоциаций, отделявших меня от людей вокруг. Тогда мне отчаянно хотелось быть обычным мальчишкой, в которого никто не тыкает пальцем в классе. Но с возрастом все понемногу менялось. На улицах Дарема и Бангора на меня по-прежнему оглядывались, но я обнаружил кое-какую пользу от своей внешности.

Мальчишка, которого я так презирал, нескладно торчавший на голову выше остальных в классе, вырос в стройного мускулистого мужчину с широкими плечами, прямо как у отца. Я преуспевал в спорте, особенно в тех его видах, где надо метать мячи. Я был не настолько атлетичен, чтобы стать профессиональным спортсменом, но достаточно, чтобы ко мне не приставали школьные хулиганы, — я даже ни разу не дрался. И сам удивлялся, что на меня заглядывались некоторые девушки в школе. Впрочем, в подростковые годы я держался особняком: переживал, как бы обо мне опять не заговорил весь город, как бы не привлечь к себе нежелательное внимание, которое вытащит из заурядности — моей вечной зоны комфорта.

Сон Ми, наверное, была первым незаурядным в моей жизни, к чему меня потянуло.

Я встретился с ней в Китае, в городе Шэньян, где работал миссионером церкви «Новая Жизнь». Как и дедушка Нолан, после старшей школы я поступил в Корнелл на две основные специальности: английский и французский. Стал магистром английской литературы, затем — доктором наук. После долгой учебы я решил провести год в Юго-Восточной Азии, чтобы, по совету дедушки Нолана, расширить горизонты. От одного его старого друга-миссионера я узнал о церкви «Новая Жизнь» — южнокорейской протестантской церкви в Китае, втайне помогающей северокорейским беженцам перебраться в Южную Корею^[33]. Церкви требовался молодой корееамериканец. чтобы заниматься переводами и при этом для ширмы помогать старшему пастору в местной школе. Тогда я еще понятия не имел, что год волонтерской работы превратится в пять лет помощи северокорейским беженцам в Китае.