Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 65 – Миринэ Ли

То, как уверенно он попросил ее руки на первом же свидании. Как к третьему смело набил ее прозвище на бицепсе. Как на пятом ловко кружился с ней босиком в медленном танце на капоте его подержанного «кадиллака» под «Earth Angel (Will You Be Mine)».

Но все эти особые моменты принадлежали не ей одной. Оказалось, тот же сценарий отец разыгрывал и с другими, даже показывал татуировку Mon Petit Chardonneret («Моя золотая рыбка») — как минимум четырежды. А последней из них была местная стриптизерша Ангела Дьябола. Когда мне было девять, отец бросил нас ради этой женщины со странным именем.

Вскоре после того, как нас оставил отец, меня оставил и Бог.

Я рос в религиозной семье. В молодости мои дедушка с бабушкой были миссионерами, каждое воскресенье мама водила меня в церковь. В детстве я верил в Библию буквально, как и большинство детей, растущих в строгом христианском окружении. Один из моих любимых стихов — от Матфея, 17:20: «Ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейди отсюда туда“, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Подобно Филипу из «Бремени страстей человеческих» Сомерсета Моэма, твердо верившему, что Бог исцелит его хромоту, я верил, что Бог вернет нам с мамой отца, если я буду молиться всей душой. Точно так же, как малыш Филип, я выбрал дату для Божьего чуда — и молился. Ожидание было волнующим. Я ничуть не сомневался, что Господь исполнит мое желание, потому что знал: единственное требование для Его чуда — абсолютная вера в Его могущество. Даже капля сомнения зарубит благословение на корню. А поскольку моя вера была абсолютна, как и у Филипа, абсолютной была и обида месяц спустя, в утро запланированного чуда. В книге Филип так и остался хромым, а в моем детстве к нам так и не вернулся отец.

Моя буквальная вера в Бога быстро развеялась. Но вера в Церковь как сообщество продолжалась. Прихожане из церкви моих дедушки и бабушки помогали нам в трудные времена: часто навещали, чтобы помочь с продуктами, пока мама почти все время лежала в депрессии, не вставая в постели. Когда она поднялась на ноги и стала вкалывать на двойной смене, чтобы прокормить нас, меня часто приглашали в гости на ужин, чтобы я не оставался надолго наедине с грустными мыслями. Окруженный уютной поддержкой церковного сообщества, я чувствовал себя в неоплатном долгу за их доброту. А еще чувствовал, что в будущем обязан расплатиться — тем, что сам буду помогать другим. Не пропала и моя страсть к Библии: перестав видеть в ней источник истины, я обнаружил великое произведение искусства, богатое захватывающими и лихими сюжетами, важными уроками человеческой глупости. Я уже не верил во всемогущество Господа, но среди прихожан изображал хорошего христианина. Мне это давалось само собой. Я уже знал, как говорить на их языке, знал притчи из Библии и мелодии гимнов. И даже несмотря на тайную утрату веры, все еще любил молиться — эта привычка приносила утешение, когда подводило все остальное.

Я задавался вопросом: может, для обычных людей брак — то же, чем для меня была религия после ухода отца: общество, которое они терпят из-за привычки и верности; то, что еще долго дарит поддержку и утешение даже после того, как исчезли абсолютная вера и страсть? Если не волнующая, то хотя бы удовлетворительная константа. «Не самая плохая опора в жизни», — думал я.