Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 57 – Миринэ Ли

У меня в голове сработала тревога. Кровь побежала быстрее, сердце ушло в пятки. Но руки не дрогнули. Я не шевельнула ни мускулом. Мышцы лица расслабились. Даже возникла слабая улыбка. А скоро общему примеру последовало и сердце. В броне натренированного спокойствия я прошла мимо места происшествия.

Перед глазами показалось лицо твоего папы. Потом я услышала позади твой крик: «Мама!»

Папа кричал мое имя. Я разглядела ужас в его глазах.

Я обернулась. Увидела тебя на земле. В слезах. Половина твоего лица была желтой от мелкого песка. Из открытого рта бежала струйка крови.

Я бросилась к тебе и попыталась тебя поднять, но ты меня оттолкнула.

Подошел папа и обнял тебя. Утер тебе лицо рукавами. А потом вы оба посмотрели на меня. Глаза раненого щенка — полные отвращения.

В Сто тридцатом отделе связи меня учили изображать иностранку. Японку, китаянку, даже американку, если потребуется на задании. Освоить иностранные языки еще мало: там учат отказываться от родного, не выдавать себя реакцией на него. Мне пришлось месяцами жить и видеть сны на чужих языках, только чужими словами говорить или скрывать, что у меня на уме. И каждый раз, когда я оборачивалась или хотя бы косилась из-за вопроса на северокорейском, меня наказывали. «Товарищ! Эй! Вы! Эгей! Прошу прощения! Берегись! Помогите!» И один конкретный оклик, от которого мне пришлось отучиваться дольше всего: «Мама!»

В конце концов подготовка окупилась. Когда на вокзале раздался выстрел, ты побежала ко мне раскинув руки, с криком «Мама!». Ты хотела меня защитить. Хотела, чтобы со мной все было хорошо. Хотела меня спасти, хотела, чтобы и я спасла тебя.

Но я прошла мимо, будто ты невидимка. Тогда ты оторопело замерла На стрельбу примчалось стадо солдат. Зеваки разбежались, как перепуганные кролики. Тебя толкнули, и ты упала прямо лицом вниз. Подняла голову, в крови, и кричала «Мама!», пока не охрипла.

— Почему они передумали и решили взять вас на службу?

— Все началось, когда я рассказала, как выучила английский. А я учила его в детстве, у канадского миссионера, который управлял спичечной фабрикой в моей родной северокорейской деревне. Позже я усовершенствовала язык, когда во время Корейской войны работала на американских солдат.

— Чем именно вы занимались у американцев?

Кажется, голос Пака чуть дрогнул на «чем именно». Как на него непохоже.

— Я была переводчицей у кореянок и американских военных в так называемом Обезьяньем доме. Это заведение в духе станции утешения. Только подставьте вместо японцев американцев, а вместо Второй мировой войны — Корейскую. — Я замолкаю.

Глаза Пака становятся щелочками.

— Как вы согласились работать в Обезьяньем доме? В таком же месте, как то, где вас раньше держали как рабыню.

— Я не знала, куда меня везут. Я притворялась мальчишкой и пыталась в одиночку пережить войну. В Пусане я попросила работу у американских солдат, сказала, что хорошо говорю по-английски. Я голодала, мне было негде спать.

Мой взгляд поднимается над головой Пака, останавливается на окошке под потолком. Крошечный квадратный проем, который на самом деле и не проем, а только видимость. Проникнуть через него может только солнечный свет, и то с трудом. Двойная рама, закаленное стекло. Стальная решетка; скорее похоже на большой слив, чем на маленькое оконце. Шум не проникает ни внутрь, ни наружу.