Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 27 – Миринэ Ли

Самоубийство было для нас запретной мечтой.

На станции утешения я и познакомилась с Ён Маль, хозяйкой моего псевдонима — странного имени, составленного из иероглифов «дракон» и «лошадь»: их редко используют для имен девочек. Ён Маль была острячкой, шутницей. Рассказчицей, не дававшей нам заснуть. Ее так и не смогли заткнуть, даже когда оставили без двух передних зубов. Когда гас свет, она шептала, выдыхала истории нам в затылки. Текли слова: имя ее матери, вздохи ее папы, год, когда родился ее первый пони, день ее первых месячных, первого глотка вина, байки о скачках и щенячьей любви, вся нежность и глупость ее детства, истории о доме. Мы влюбились в ее щербатую улыбку, в ее смешки. Каждую ночь от ее историй весь дом был вверх дном.

Там в нас угасала мысль о родине, но Ён Маль ее раздувала. Она погибла на станции, но хотела, чтобы выжила я. Хотела, чтобы я сбежала из того проклятого места и вернулась домой. В чем-то ей повезло, думала я, ведь она так и не узнает: того, что она называла домом, больше нет — он сожран очередной войной; она не узнает, что меня швырнули обратно в те же стены, причем те же руки, которые меня спасли, — руки союзников, американских солдат, с размахом завершивших Тихоокеанскую войну.

Со временем стало ясно, почему эту работу — неофициального управляющего Домом и переводчика — доверили мне. В их глазах я была мальчишкой, не мужчиной, а значит, не стала бы лапать их мясо, их военный рацион, припасенный специально для янки. Они следили, чтобы мясо не испортилось, чтобы военные организмы оставались в здоровом и рабочем состоянии. Наверняка думали, что Дом вместе с его секретом в безопасности. Они и не подозревали, что сами впустили жучка — вредного, с мелкими острыми зубами, понемногу подтачивавшего Дом со всех четырех углов.

Когда Дженни на три дня заперли в Обезьяньей комнате, мне поручили за ней приглядывать, чтобы не сбежала опять и не погибла. В основном она была не в себе, могла только стонать или кричать. Но в редкие просветления, когда показывалась она настоящая, мы беседовали. Она меня и притягивала, и пугала: я знала, к чему приведет ее дерзость. Уже насмотрелась — и не могла позволить себе очередную утрату. И все-таки мы беседовали. И я тайком проносила еду и воду. В основном я слушала, она — говорила. Мне тоже было чем поделиться, но я старалась помалкивать — знала, что так лучше для нас обеих. Дженни, как и Ён Маль, много говорила о доме. Еще рассказала, как попала в Дом: по ее словам, всего за два мешка ячменя.

— Мои младшие сестры голодали много дней, и я была только рада взять еду и внести свое имя в список. Откуда мне было знать, что такое Намродан^[14]? — стенала она. — Мне, девочке, которая еще и к школьным воротам не подходила?

Со временем я влилась в распорядок Дома, а Дженни помогла мне освоиться. К нам приходили два врача — кореец и американец. Кореец приходил чаще, всегда с медсестрой и ящиком, полным шприцев и ампул. Белый — только раз в несколько недель. Он никогда не лечил сам, скорее осматривал, читал медкарты, отмечал прогресс или ухудшение. И раз в месяц, прямо как на станции, женщин сажали в кузов грузовика и везли в большой военный госпиталь в городе, где проводился более тщательный осмотр.

Я знала, где держат медикаменты. В шкафу в импровизированной кладовой на втором этаже, у входа в Обезьянью комнату, куда меня не пускали. Ключи всегда носил при себе рыщущий по ночам корейский сторож. Думаю, он никогда не доверял мне до конца — ни с девушками, ни с ценностями. Меня это не остановило: я прирожденная карманница, без стыда переживавшая войну благодаря кражам. Я крала не только тепло других тел, но и их ценности. Их еду, деньги, лекарства — день за днем.