Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 25 – Миринэ Ли

— Где выучился английскому, пацан? — наконец спросили они, обменявшись удивленными взглядами и смехом.

Один белый, с сигаретой, свисавшей из уголка губ, поманил к себе корейца и что-то неразборчиво пробормотал ему на ухо.

Я последовала за этим корейцем с тонкими губами и совиными глазами. Он бросил с кривой ухмылкой, что работа найдется, хоть я слишком мелкий и щуплый, чтобы быть солдатом. Но с моим английским я могу быть переводчиком. Он пообещал, что у меня будет еда и крыша над головой. Мой урчащий живот согласился раньше рта.

— Ты сирота, да? Как звать, пацан? — спросил он.

— Ён Маль, — ответила я. Это было не мое имя — но и не того мальчишки.

Меня посадили в военный грузовик.

— Куда мы едем? — спросила я.

Не взглянув на меня, кореец сказал водителю:

— В Дом.

— Куда мы едем? — спросила я водителя, глядя ему в глаза, отражавшиеся в зеркале заднего вида.

Вместо ответа водитель слабо улыбнулся и издал странные звуки — обрывистые выдохи, похожие на пыхтение мелкого зверька. Сделал вид, что чешет щеку.

Тот Дом был не дом. Раньше он был школой.

Здание стояло невредимым. Ни единого старого шрама от снарядов на крыше. Нигде не выбиты стекла.

Те стекла были толщиной с большой палец и забраны железными прутьями, солидными, как мужское запястье. Бетонные стены исполосованы, будто форма заключенного, дорожками от слез ржавчины, сбегавших от решеток.

Очередное современное школьное здание — построено японцами, переделано Корейской войной.

Вкратце его называли Домом, а полностью — Обезьяньим домом. Жители соседней деревни иногда называли его Грузовиком, потому что здание, угловатое, сизого цвета, смахивало на гигантский военный грузовик.

В окнах второго этажа я увидела женские лица. Они вцепились в сетку, приваренную за стеклами: глаза полны безмолвного стона, пальцы сжаты добела.

Как обезьяны, забравшиеся на решетку.

Их головы покачивались, плечи подрагивали.

— Знаю, видок так себе, — шепнул мне кореец, — но ты привыкнешь.

Он сказал, что это больные женщины, что там, на втором этаже Дома, их лечат. А мне предстояло помогать, переводить, что у них за болячки, объяснял он. Моя задача была проста: переводить с корейского на английский или с английского на корейский для девушек, двух врачей и приходящих солдат янки.

На самом деле он мог вовсе ничего не рассказывать о Доме. Я все и так поняла, как только встретилась с ними взглядами. Я знала, какую боль они испытывают, знала, что это за судороги, подергивания, крики и пот, — знала, что это от избытка пенициллина в организме. Знала от начала до конца весь список их болезней. Знала, что это за Дом, для чего он на самом деле.

У меня по шее и спине пробежали мурашки, остановились где-то у талии и надолго там задержались. Я положила руки на живот, где когда-то была утроба.

Я чувствовала себя выжженной изнутри.

Дом, как и все мое существование, основывался на иронии.

В отличие от современного цементно-серого фасада внутри почти все — полы, балки и колонны — было из дерева теплых оттенков. Паркет из кедра источал приятный пряный аромат, несмотря на то что в четырех углах появились пятна крови медного цвета. Женщины рассказывали, что изначально здание строилось не для школы. Японский префект планировал поселить здесь свою любовницу, шептались они. Он хотел возвести роскошную деревянную виллу для своей наложницы смешанных кровей, но погиб в самом начале Тихоокеанской войны (мне это название казалось таким же парадоксальным, как «гражданская»), и дача так и осталась недостроенной. Намного позже ее спешно переделали в школу, где мечтали лепить из сопливой корейской ребятни верных защитников Японской империи.