Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 26 – Миринэ Ли

А теперь — Дом. Приют для двенадцати бродяжек — хоть их число постоянно менялось. По словам нашего соволикого корейского начальника, их настоящие дома были либо разрушены во время войны, либо женщин там уже не примут из-за их двуличия.

— Звали себя южанками, говорили, что любят свободу, — объяснял он, — а сами тайком бесплатно получали мешками рис от коммунистов. Теперь здесь, в Доме, им дали второй шанс послужить своей настоящей родине — послужить солдатам главного союзника их родины, американским войскам, героям, которые пришли спасти нас из пасти коммунистов.

Начальник подчеркивал, что их здоровье — прежде всего, потому что могло прямо повлиять на гостящих янки^[13].

— Вот почему у нас есть второй этаж, где мы стараемся пресекать на корню все признаки болезни.

Из-за второго этажа это здание и получило свое прозвище — и там же я впервые увидела Дженни. На самом деле ее имя было Чже Сун, но все солдаты звали ее Дженни. Со временем это переняли и мы. Я при первой же встрече увидела ее голой: голубиная грудь, по-голубиному подвернутые ступни — она смахивала на высокую птицу. В отличие от других женщин, Дженни никогда не опускала взгляд. Во время медосмотра ее глаза без стыда следили за моими и за глазами доктора-янки, будто пытаясь расшифровать в наших действиях какой-то тайный код. Я не находила себе места. Казалось, будто она видит меня насквозь, чует плутовку за моим мужским обличьем. Мысленно я пометила ее для себя Ястребиным Глазом. В медкарте я пометила ее как «здорова».

Только одна Дженни пыталась сбежать из Дома, но безуспешно. Однажды ночью меня разбудил сторож и велел бить тревогу. Он взбежал на второй этаж, я — за ним. Из зарешеченного окна я увидела Дженни. Она каким-то образом выбралась на задний двор и теперь босая бежала в лес. Ее широкими шагами неторопливо преследовал солдат, водитель грузовика.

— Беги, крошка, беги! — крикнул он со смехом, одной рукой подтягивая штаны с наполовину расстегнутой ширинкой.

Скоро они пропали во тьме леса, почти одновременно. А когда вернулись, Дженни сразу послали наверх. Там она провела следующие три дня, в темном углу Обезьяньей комнаты, и вены ее бедер набухли черным от коктейля насильственных уколов, а ее крики заполняли Дом, как бесконечный вой банши.

Дженни напомнила одну мою старую подругу. За это я ею восхищалась и жалела ее. Мне нравились ее смелость, ее упрямство. И все-таки я задавалась вопросом, можно ли на самом деле сбежать из Дома.

Ведь я думала, что уже когда-то сбежала сама.

Раньше Дома была станция — место, высосавшее мою юность досуха.

Свалка, или мясницкая, где память живет лишь дрожью и урывками.

Станция — это вкратце; полностью — станция утешения.

Мы на горьком опыте узнали, что они подразумевают под «утешением». Мы — голодные корейские девочки-подростки, уехавшие из родной страны в Японию. Нам обещали фабрику. Но оказалось что эта фабрика не для вещей, а для мужчин, японских солдат, в джунглях Семаранга, в джунглях комаров, крови и ржавого пота.

Солдаты, день за днем. Трезвые и пьяные. Иногда без глаза, без кончика пальца. Жирные руки. Пот. Сперма, соленая, как рыба, стекающая. Сначала были крики. Потом — молчание смирения. В наших венах текли опиум, пенициллин, ртуть. Нас избивали, потом пели нам колыбельную. Девушки умирали. Одна за другой. От малярии. Или от порки, или от удушения. И от всех зараз, что окрашивают между ног в черный, в лиловый цвет. От кражи утроб, без полной анестезии, когда с приоткрытыми глазами наблюдаешь, как из твоего тела вытаскивают теплый тугой комок, маленький сжатый кулачок, омытый кровью.