Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 52 – Иван Гамаюнов

Всплеснув руками, итальянец проговорил с заметным акцентом:

— Господин Пушкин! Вы уже уезжаете? Как жаль! Как жаль! А я как раз хотел говорить с вами.

Будто не замечая остальных присутствующих, итальянец с нарочитым почтением поклонился Пушкину и сказал:

— Позвольте представиться. Я — Гальяни Павел Дементьевич, хозяин этой гостиницы.

— Очень приятно, — настороженным тоном ответил Пушкин.

— Я вижу, что вы торопитесь, — продолжал итальянец, — но прошу уделить мне несколько минут. Несколько коротких минут… и чуточку вашего таланта.

— Не понимаю вас, — всё так же настороженно ответил Пушкин.

— Я хотел просить, чтобы вы сочинили короткий стих для вывески моего ресторана. Вам ведь понравился мой ресторан? Вы же не откажетесь похвалить его?

Настороженность на лице поэта сменилась усталостью.

— Знаете, сейчас я как-то не настроен, — сказал он. — Давайте в другой раз.

— Понимаю, понимаю, — не отставал Гальяни, — вы торопитесь. Но я буду бесконечно счастлив, если сам Пушкин похвалит моё заведение.

— Вы же и так счастливы, — заметил Ржевский. — Ведь Пушкин останавливался в вашей гостинице. Причём в самом дорогом номере. Там даже табличка висит. Чего вам ещё?

Гальяни смутился. Ведь он прекрасно знал, что в самом дорогом номере его гостиницы Пушкин никогда не останавливался.

Однако смущение итальянца длилось недолго.

— Там висит табличка? — спросил Гальяни с почти искренним изумлением.

— Ну да, — ответил Ржевский. — Я в том номере живу, сам её видел.

— Ах, какое недоразумение! — Итальянец снова всплеснул руками. — Я сегодня же скажу, чтобы её перевесили в этот номер. Ведь именно в этом номере господин Пушкин останавливался уже не раз. Не так ли? — Хозяин гостиницы подобострастно взглянул на поэта. — Не понимаю, как табличка оказалась в другом номере. Тысяча извинений, господин Пушкин.

Усталость на лице поэта сменилась раздражением. Теперь он и сам вспомнил табличку, которую вчера видел в номере Ржевского. Табличка означала, что Гальяни бессовестно наживается на чужой славе, но если вчера это позабавило Пушкина, то теперь начало бесить.

Казалось бы, пустяк, но хозяину гостиницы оказалось мало таблички, «ошибочно» размещённой в другом номере. Войдя во вкус, Гальяни пришёл просить стихотворную похвалу ресторану!

И всё-таки Пушкин пытался быть вежливым:

— С вашего позволения, мне сейчас нужно ехать. — Он решительно направился к выходу.

Итальянец не унимался:

— А как же стихи для вывески? Ведь это не займёт много времени. Я бы даже заплатил вам. Я знаю ваши расценки.

— Да? — удивился Пушкин.

— Я знаю, что за поэму «Руслан и Людмила» издатель заплатил вам полторы тысячи рублей. Значит, по пятьдесят копеек за строку. Мне нужно всего четыре строчки, но я заплачу вам не два рубля, а больше. Пять рублей. А? По рукам?

Пушкин задумался.

— Знаете что? — произнёс он через несколько мгновений. — Я вам бесплатно сочиню. Запоминайте. Повторять не буду. — И продекламировал:

«Кольони» — это было неприличное итальянское слово, которое Гальяни, конечно, знал. Оно обозначало одну из интимных частей мужского организма или сам организм, если он своим поведением всем надоел.

Лицо итальянца, только что выглядевшее округлым, вытянулось от возмущения, а Ржевский загоготал: