Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 53 – Иван Гамаюнов

— Гениально!

Пушкин ехидно улыбнулся:

— Как видите, господин Кольони, клиентам нравится. Вот вам стихи для вывески, как вы хотели. И совершенно бесплатно.

Даже не поблагодарив, хозяин гостиницы поспешил вон из номера, а на пороге едва не столкнулся с носильщиками, которые пришли, чтобы вынести чемоданы к коляске, дожидавшейся на улице.

Адель Хватова робко спросила:

— А что означает игра слов в первой строке?

Пушкин смущённо кашлянул:

— Игра слов совершенно непереводимая, мадам.

— Почему непереводимая? — удивился Ржевский. — Переводимая. Но переводить… неловко.

Хватова решительно взглянула на него и на Пушкина.

— Объясните. Иначе мне не будет покоя. Только что при мне родилась поэзия, а я ничего не поняла. Поняла только, что использован приём аллитерации.

Теперь уже не понял Ржевский:

— Чего?

— Приём созвучия, — специально для поручика пояснила Хватова и снова попросила: — Господа, раскройте мне секрет. Не может быть, чтобы Гальяни обиделся только потому, что его фамилию исказили. «Кольони» явно что-то значит. Но что?

Пушкин опять смущённо кашлянул:

— Лучше вам не знать.

Хватова не унималась:

— Кольони — это ведь что-то итальянское?

Ржевский помялся:

— Как вам сказать?.. Эта вещь не только итальянская, она встречается повсеместно. В России называется «бубенцы».

— Бубенчики? — не поняла Хватова. — Но ведь это такая невинная вещь. На что же обиделся господин Гальяни?

Поручик осторожно заметил:

— Бубенцы — вещь вовсе не невинная.

— Не понимаю вас.

Пушкин всё же решился дать пояснения:

— Видите ли, мадам, в Италии слово «кольони» обозначает не только бубенцы, но и того, кто их носит — носит и звенит.

— А! — сообразила Хватова. — Значит, вы назвали господина Гальяни пустозвоном?

Поэт даже обрадовался:

— Вот-вот, мадам! Очень удачное слово. Оно всё объясняет.

На этом разговор мог бы окончиться, но Ржевский возразил:

— Не объясняет. Пустозвон способен звенеть чем угодно, а кольони звенит теми самыми бубенцами, которые… в панталонах. И к тому же кольони — личность куда более неприятная, чем пустозвон. Есть прекрасное русское слово му…

— Ржевский! — воскликнул поэт. — Ты с ума сошёл?

— Короче, мадам, — закончил поручик, — вот это прекрасное русское слово, которое я вам сказать не могу, было бы точным переводом слова «кольони». А если вас кто-то станет уверять, что кольони — это фат или плут, вы не верьте. Кольони — это му…

— Ржевский! — снова воскликнул Пушкин.

— Всё-всё. Молчу. — Поручик прикрыл рот ладонью. — Но ведь я же прав!

— Прав. — Поэт кивнул.

* * *

Наконец все вышли на улицу, где коляска с чемоданами на запятках ждала своего главного пассажира.

Пока Никита бегал сдавать ключи от номера, Пушкин прощался с провожающими: обнялся с Ржевским и в порыве галантности поцеловал руку Адели Хватовой.

Когда коляска тронулась, дама ещё долго смотрела ей вслед, а поручик смотрел на даму, терзаемый смутными сомнениями. Ржевскому вдруг показалось, что не всякая поклонница станет вести себя так смело, как Хватова. К её стремлению оказаться ближе к кумиру как будто примешивалось другое чувство.

«Нет, она просто поклонница», — подумал поручик, а вслух произнёс:

— Мадам, давайте я вас до дома подвезу. Зачем вам на извозчика тратиться?

Хватова не стала возражать и через четверть часа уже сидела рядом с Ржевским в его коляске, но мыслями унеслась куда-то далеко, словно всё ещё провожала экипаж Пушкина.