Книга Записка самоубийцы, страница 43 – Валерий Шарапов

Сергей молчал. Молчал и Остапчук, переводя дух. Нервы не стальные, а потрепать их пришлось немало. Про себя он роптал: вечно ему больше всех надо, а не тот у него возраст, чтобы такого рода нравственные потрясения переживать. Тем более чужие.

Когда Остапчук пришел в больничку, зрелище ему открылось нестерпимое.

Сорокин, обрадованный его визитом, заметно посвежевший, непривычно обновленный, услышав новость, полинял, сморщился и скукожился до состояния сморчка. И пробормотал железный капитан со старческой нежностью:

— Вань, ты сюда прискакал, чтобы меня предупредить? Спасибо, брат, ввек не забуду.

— Ну что ты, Николаич, не чужие же. Да и я подумал: уж лучше я тебе сообщу…

— Спасибо, – он потер левую сторону груди. – Тянет, сука. Знаешь, мы с Томой-то давно знакомы, по молодости не срослось, а вот на старости лет закрутилось…

Он все тер посеревшее лицо, говоря севшим надтреснутым голосом:

— Ссорились мы. Я-то ей: Томушка, милая, какой загс? Куда нам людей смешить? А она в слезы – не понимаешь ты ничего! Стеснялась она, плакала. На старости лет, говорит, одной ногой в могиле – и в такую гнусность впала… А я ей – тебя никто не держит, гуляй…

Капитан закрылся ладонями. Было стыдно, неловко, но Остапчук просто так взять и уйти, не выяснив самого главного, не мог.

— И все-таки, Николаич. Куда отлучался вечером? Чем занимался? Видел тебя кто?

Капитан вздрогнул, как будто от удара, ожил, лицо вспыхнуло, глянул он по-старому, бешено, остро:

— Ты что же, старый?! Меня подозревать вздумал?

Иван Саныч заметил резонно, что не он, так муровцы зададут этот вопрос.

— Вот им и отвечу. А тебе до этого никакого нет дела!

Остапчук смертельно обиделся. Он встал, гордо помаршировал к выходу, но по дороге, разумеется, остыл. Вернувшись, положил руку на плечо:

— Николаич, не обижайся. Держись, капитан.

Вновь «сдувшийся» Сорокин прикрыл своей ладонью его ладонь, похлопал:

— Спасибо, Ваня, спасибо. Не серчай. Извини, не могу больше, плохо сейчас. Давай попрощаемся, сержант, лихом не поминай.

Остапчук пообещал твердо, как будто сам уточнил этот вопрос:

— Послужим еще. Рано прощаться.

Лечащий врач настаивал: нет-нет, будьте любезны подставлять пятую точку, успокаивающее в вашем состоянии более чем показано.

— Показано не показано, – ворчал он, спуская пижамные штаны, – валяйте.

После укола он улегся на койку и замер, глядя в потолок, который, казалось, опускался все ниже, а потом вдруг навалился будто ватный матрас и наконец плотно окутал, не пропуская извне ничего. Только стучало сердце, глухо, тяжело, будто уже не под силу ему было работать с прежним старанием.

Стук в окно, затем в дверь, потом заколотили, крикнули:

— Эй, лейтенант! Сорокин! Подъем! Линько за тобой прислал.

Линько, командир отряда кавалерийского полка ОГПУ, писал: «Николай, мухой на Веселую балку. Запутка с бандой твоего корешка, шейха Ляха. Консультация требуется».

Лейтенант Сорокин спросонья пытался уяснить прочитанное, но под окном храпели от нетерпения кони и люди, пришлось отложить осознание написанного до лучших времен.

Полгода шла чекистско-войсковая операция, одно за другим ликвидировали контрреволюционные формирования. За шесть месяцев работы с кадровым бандитизмом на территории прекрасного и непредсказуемого Северного Кавказа Сорокин научился моментально вскакивать в седло из любых положений, в любом состоянии. (И не падать оттуда, что для городского выкормыша более чем ценно.) Выучился разбирать и объясняться по-местному (спустя много лет выяснилось, что были это аварский, чеченский и ингушский языки – кто б подумал!). Шашкой орудовать так и не привык – для этого навык нужен, нарабатываемый сызмальства, а ему винтовка, пистолет сподручнее. И ничему не удивляться тоже пока не научился. Поэтому, услышав на вопрос «Дашевского взяли?» ответ «Почти», он удивился.