Книга Записка самоубийцы, страница 44 – Валерий Шарапов

За головой шейха Ляха шла серьезная охота. Звали его Казимир Дашевский, был он бывший царский офицер, георгиевский кавалер и прочая, но главное – редкая сволочь и бандит. По сути – северокавказский Петлюра. Подельник его был ему под стать, казак Султанов, которого привычные ко всему горцы звали запросто Шайтаном. Орудовали хладнокровно, нагло и очень разумно выбирали объекты для налетов. Вырезали строго войсковые соединения, которые местного колорита не знали и были беспечны. Каждый «визит» Ляха и Султанова стоил жизни десяткам, иной раз и сотням красноармейцев, а бандиты уходили в горы, захватывая винтовки, пулеметы, лошадей и оставляя трупы и пепелища.

Встреч с гэпэушниками Лях и Шайтан избегали, когда же не удавалось уклониться, не брезговали, бросив в мясорубку прочих из банды, рвануть когти обратно в горы. Брошенные же себя преданными не почитали. Они сражались за шейха – как выяснилось, Дашевский славился какой-то там «праведной» жизнью и даже, по слухам, побывал в Мекке, – то есть им, как мюридам^[7], обеспечено было место в райских садах с вечными пирами и гуриями. Так что Дашевский просто прибывал в очередной дружеский аул, набирал новую банду – и вновь принимался за налеты. Шайтан-Султанов, как только удавалось ему достать хотя бы гран взрывчатого вещества, умудрялся устраивать такие диверсии с фейерверками, что по всему Кавказу аукалось.

В общем, с обоими надо было кончать, да поскорее и без «почти».

Ситуацию разъяснил Линько:

— Опять ушел Лях, а ведь взяли в клещи. И только подумай, что тварюга удумал: возьми и удери в бабском халате.

— Откуда взял?

Тот усмехнулся:

— А, то история. С этого-то и началось: человечек один шепнул, что он тут, на хате у зазнобы. У него в каждом ауле по жене, а тут прям ханум-султан. Говорили, где бы ни был, всегда к ней возвращался. Мы сгоряча и помчались, чтобы времени не терять, пока Лях один, а то зараз Султанов подоспеет. Значит, окружили его в сакле, а из окна из «гочкиса» как вдарят! Визг-писк, тетки в намотанных платках и с кувшинчиками разбегаются. А как обошли с тылу да пулемет заклинило – батюшки, а пуляет-то баба. Значит, нацепила на себя его бешмет, черкеску – и ну отстреливаться. Прикрывала, заодно и отвлекала.

— Он, стало быть, бросил и свалил? – также усмехнувшись, спросил Сорокин.

— Как всегда. Хотели сразу ее в расход, но возникла мыслишка. Может, на обиде женской выйдет ее вразумить, скажет, в каком он ауле. Потому я тебя вызвал. Спроси ее, где Лях. А главное – Султанов.

— Спросить-то я могу, с чего взяли, что она скажет? Все-таки любовь да самоотвержение.

— Попытка не пытка. Нам, казачью, она точно не скажет, а ты городской, посторонний, образованный, по-всякому говорить можешь. Ну и вежливый.

— А если…

— А «если», то можно и в расход, – заверил Линько. – Можно было бы и сразу в расход, но все-таки ты сперва попробуй. Главное даже не Лях, Султанова бы подцепить. Лях – это так, шлак отработанный, а Шайтан – он очень нужен.

— Что, жирная щука? Не довелось встречаться.

— Тебе повезло. Лях что, горазд только шашкой махать, а Султанов – умная сволочь, и шашкой может, и взорвать чего.

— Казак – и бомбист? – удивился Николай. – Это что за компот?

— А он такой. И нашим, и вашим, а надо станет – и третьим. Он горному делу учился в Англии, там связался с ирландцами и попытался какого-то лорда взорвать. Почему сразу его не повесили – бог весть. В девятьсот первом, вернувшись, тут, в Георгиевске, одной бомбой взорвал городского полицмейстера и начальника жандармского управления.