Книга Записка самоубийцы, страница 46 – Валерий Шарапов

Жалко, само собой, только ведь это уже не просто девчонка, это враг. Сорокин вышел, навесил на дверь замок, приказал караульному никого близко не подпускать к сакле. Солнце рухнуло за горы, быстро стемнело, и по-вечернему, одуряюще заблагоухал шиповник. «В долине нет такого», – подумал Николай, наклоняясь к нежным цветам и вдыхая сказочный аромат. Неловко повернулся и до крови оцарапался. Почему-то подумал, что девчонка эта, Тамара, точь-в-точь как этот шиповник, красавица колючая.

— Молчит. Где они – не скажет, – доложил Сорокин.

Линько отмахнулся:

— И пес с ней. Их меньше – нас больше. Утром разъясним, если сами уцелеем.

— Что, сомнения есть?

— Не сомнения, Коля, уверенность, – поправил командир. – Скоро они сами заявятся.

— Хорошо, искать не надо, – легкомысленно заметил Сорокин. – Вернутся – а мы встретим.

— Так не вдвоем же они вернутся, – напомнил Линько. – А нас после перестрелки всего ничего-то осталось. Да и с патронами нежирно.

— Пулемет как же?

— «Гочкис»-то? Смазали, работает. Но и к нему лент немного, все на нас растратила. Так что, если нынче ночью вернутся – нам крышка, не им. Скачи-ка ты, Коля, восвояси и пришли подмогу.

— Прямо щаз, – саркастически отозвался Сорокин. – Нашел скакуна. Ваську вестовым отправьте, он полегче, быстрее обернется.

— Твоя правда.

Отослали казачонка за подкреплением. И оказалось, Линько как в воду глядел: этой ночью налетели Дашевский с Султановым и бандой свеженабранных мюридов. Чекисты, заняв оборону, бились хладнокровно и умело, но врагов было куда больше, они лезли, визжа и вопя. Сорокин с «гочкисом» окопался в канаве, отстреливался, но становилось совершенно понятно, что еще немного – и конец.

— О, штаб наш запалили. Хорошо занялось, дружно, – прохрипел боец, сплюнув.

Сорокин, глянув на него, понял, что это был тот самый караульный, которому он лично велел охранять саклю.

— Ты чего здесь?

— Ничего.

— А под трибунал?

— Да брось ты, лейтенант, само все сгорит.

Сакля-«штаб» вон где, оттеснили от нее шагов на триста. На исходе последняя лента.

Как будто колпак какой накрыл Николая, он точно оглох, не слышал ни воплей нападающих, ни лошадиного визга, выстрелов, ни пулеметного стрекота – а видел лишь то, что двери-ставни сакли заперты и сквозь щели в рассохшихся досках струится сизый дым. И почему-то одуряюще благоухал шиповник, уже занимающийся пламенем. Скоро погибнет несчастный куст, но до смерти будет именно таким – нежным, беззащитным, ароматным, и все равно не страшна ему эта уродливая, воняющая смерть.

Зачем он это сделал, куда попер на верную гибель? Если бы кто спросил, то ответил, не раздумывая: ценный заложник, грех разбрасываться, а правду и самому себе бы не сказал. Слышал, как сквозь вату, как кричал Линько: «Сорокин, вернись, дурак!»

Чудом, как заговоренный, без царапины преодолел плотную занавесь пуль, с мясом отодрал проушины ставень, ввалился с серый душный туман. Внутри все было в дыму. Тамара лежала головой к порогу неподвижно.

«Конец, что ли?» – вспыхнуло в голове, и все-таки схватил в охапку невесомое тело, поволок по полу, чтобы наверху не наглотаться дыма, не отключиться. Свалилась черкеска, распались черные блестящие волосы. Выполз наружу, как змей из-под камня, – и тотчас увидел, что там, где установлен был «гочкис», ярко вспыхнуло, взорвалось, полыхнуло. Он, помнится, мимоходом удивился: откуда у них гранаты, а потом, прислушавшись, понял, что наши огрызались лишь одиночными выстрелами, все реже и реже.