Книга Зараза, которую я ненавижу, страница 73 – Ксюша Иванова

И вот в какой-то момент, мать позвонила вечером и приказала дочке прийти ночью в постель к отчиму, то есть к Никите.

То, что я слышу, не укладывается в моей голове! Поверить не могу, что так можно с родным ребенком поступать!

— Нет, она не хотела, чтобы дело дошло до… ну, сами понимаете. Она говорила, что мне нужно, чтобы он сам захотел и начал… приставать. А она пришла вовремя и поймала его на этом.

Боже!

Да тут нужно не только Никиту спасать, но и эту несчастную девочку.

И я решаюсь.

— Так! Я сейчас тебя к моей дочке отправлю. И не возражай! Позвоню подруге, она отвезет. Там у меня бабуля есть. Она меня спасла в своем время! И тебя будет защищать, как цербер!

— А как же паспорт? — всхлипывает она.

— Разберемся…

— А что вы здесь, вообще, делаете? Проходной двор какой-то! У нас в этом крыле реанимация! Реанимация, вы понимаете или нет? Расхаживают тут! Без бахил, без халата! Кто вас сюда пустил?

— Станислав Романович! — имя доктора я прочитала на табличке, висящей на двери кабинета. — Там в приёмной люди после аварии. Я не нашла, у кого спросить. Я просто ваших порядков не знаю…

— Не знает она! Ну, и сидела бы, ждала. Нет же, в наглую прутся! Я только после операции! Час на ногах! И через… — выразительно смотрит на часы, висящие на стене. — Уже двенадцать минут у меня следующая операция!

Показывает глазами на бутерброды и чай, стоящие на столе.

И вот как тут, после такой отповеди, просить его о чём-то! А у него ещё и глаза такие… Ну, вот есть люди — посмотришь в глаза и сразу ясно, что добрый, отзывчивый. А этот нет — непреклонный, недовольный, злой даже.

Но… Иногда нужно идти в окно, если перед тобой закрывают дверь.

— Простите, Станислав Романович, но я все-таки скажу. Почему вы не делаете операцию Воронцу? Ему же она нужна, да? Он без неё умереть может? Верно? Так почему же тогда не делаете? Ждёте, чтобы сам умер?

Чувствую, как от лица отливает кровь и как сохнут губы, а руки начинают заметно трястись. В минуты самых страшных потрясений у меня всегда так происходит — организм реагирует.

— По средам и пятницам с десяти до двух у меня приёмные часы. Приходите, займите очередь и я отвечу на все ваши вопросы.

Такое ощущение, что он между нами возводит стену. Вот просто закрывается ею от меня, как непроницаемой ширмой.

Что делать?

От ужаса, что мне сейчас просто нужно уходить, а я ничего не смогла решить, сердце колотится в горле.

И я поворачиваюсь к двери.

Сегодня день какой хоть? Понедельник? До среды ещё дожить надо.

Никите надо до неё дожить!

Резко разворачиваюсь.

— Станислав Романович, если он умрёт… — губы начинают трястись, но я сглатываю и, до боли впившись ногтями себе в ладони, продолжаю. — Если он умрёт, я клянусь, я сделаю вашу жизнь невыносимой! Я на каждый приём ходить буду! Я к блогерам пойду! На телевидение! И всем расскажу, как ужасно вы относитесь к своим пациентам! Скажу, что вам плевать! Скажу, что он там… ум… умирал! А вы… вы не спасали! Из-за бумажки какой-то!

Я ещё столько всего сказать хочу! Но не получается. Позорно начинаю реветь.

Так и стою перед ним, высоким, уставшим, не очень молодым и не очень добрым человеком — со скривившимися губами, красным носом и мокрыми щеками.

Усмехнувшись, садится за стол и начинает есть.