Книга Зараза, которую я ненавижу, страница 72 – Ксюша Иванова

— Он в коме. Сюда уже без сознания приехал. Врач говорит, что на операцию нужно согласие. Сам он его подписать не может. Значит, должен кто-то из ближайших родственников. А некому.

— Как некому? Как? А жена?

— Мама… — девочка замолкает.

Мама? Ах, это, получается, Илоны дочка? А почему она здесь? Да ещё в таком виде, словно лежит в больнице — в спортивном костюме, в резиновых тапочках.

— Мама не может приехать. Её… в городе нет.

У меня даже слезы пересыхают от неожиданности. Как это нет в городе? А я кого тогда в его квартире видела?

Сползаю на стул, стоящий возле кровати. Руку Никиты так и не выпускаю из своих рук.

Девочка с горькой усмешкой и, кажется, с ревностью смотрит на наши руки.

— А я думала, что только мама Никите изменяет. А оказывается, что и он ей тоже.

Что тут сказать? Да и, собственно, почему я должна оправдываться?

Но что-то в её взгляде заставляет сдержать и раздражение, и злость. И я пытаюсь объяснить:

— Понимаешь, мы встречались с Никитой когда-то. До того, как он женился на твоей матери. Разругались по глупости. Я тогда очень на него обиделась. Убежала. А он женился. А недавно мы встретились снова… И оказалось, что чувства никуда не делись. Что я его все также люблю…

Мне кажется, у неё взгляд смягчается.

Я чувствую, что нужно! Нужно ещё ей говорить! Нужно её на свою сторону перетянуть! Иначе я никак не спасу Никиту!

И говорю — с чувством, так, словно от моих слов зависит, по меньшей мере, Никитина жизнь!

— А у меня дочка… Розочка… А Никита — её папа. Ты с ним сидишь здесь? Ты беспокоишься о нём, да? Нам срочно его спасать нужно! Ты поможешь мне? Помоги, пожалуйста!

— Да как? Что я могу? Меня даже слушать никто не хочет!

Идея приходит в мою голову неожиданно.

Я и сама не знаю, как такое придумывается мною.

И вряд ли эта идея осуществима. Впрочем, попытаться стоит. У меня нет других вариантов.

Но опять же… Вдруг она откажется? Что тогда делать?

— А что если нам взять паспорт твоей мамы и написать от её лица это разрешение? А? Вряд ли кто-то будет сверять фотографии. Да и… Ну, что-то общее у нас есть. Волосы длинные чёрные.

Вижу, как у неё округляются глаза.

Качает головой отрицательно.

— Да как я её паспорт возьму? Она не даст.

Нет, чтобы сказать, что она в другом городе вместе с паспортом…

Отводит взгляд, видимо, осознав, что сказала нечто несовпадающее с предыдущими словами.

— Ой…

— Да я была у вас…

— Да мне просто…

Начинаем одновременно.

Она замолкает первой. Поднимает на меня какой-то странный… больной, печальный взгляд.

— А я бы вчера умерла. Если бы не Никита.

— Как? — ахаю я. — В смысле, умерла?

— А я никому не нужна… — у нее губы дрожат, лицо кривится, вот-вот разревется. — Мать меня такое заставляла делать… Говорит, что она в мои годы уже сама зарабатывала. А я, говорит, никчемная дура. И мне уже давно пора… И я такое делала…

Видно, у ребенка это — последняя капля. Она начинает плакать. Бегу к ней, обнимаю, прижимаю к себе. Глажу по голове.

Господи! Да как же так? Мать родная же!

И ее словно прорывает! Сквозь слезы говорит-говорит…

Рассказывает, как мать заставляла ее флиртовать с Никитой. Говорила, что, мол, он скоро их выгонит из дома, что она сама найдет себе крышу над головой, а вот ее взрослая дочка для нее точно камень на шее.