Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 98 – Екатерина Насута

Того, кто появлялся в городе далеко не каждый день.

Того, у кого были с Барским непонятные дела.

И деньги…

Те купюры, что под кроватью. И мятая трешка… хотя…

— Возвращаемся. – Бекшеев отряхнул воду с волос. Все-таки погода на Дальнем мерзковатая. – Хочу кое-что проверить. Много времени не займет.

Ник-Ник бросил окурок на землю. И красный огонек сигареты, оказавшись в луже, погас.

Среди хаоса вещей Бекшеев поднял рубашку. Принюхался, держа на вытянутой руке. Ее точно носили, и довольно долго. От ткани воняло, но и к лучшему.

Итак, закрыть глаза.

Сосредоточиться, вызывая отпечатки… и вытаскивая из глубин памяти тот самый, с купюры.

Трешка.

И мятый батист. И да… почему-то не удивляет.

— И что? – Ник-Ник встал у стены, нависая над Сапожником, который пристроился у этой же стены.

Правда, в отличие от Ник-Ника, с планшеткой и бумагой. Писал он быстро, сосредоточенно.

— Деньги мальчишке дал Барский, – пояснил Бекшеев, чувствуя глубокое удовлетворение. Впрочем, могло быть и другое объяснение. – Или перед тем, как попасть к парню, они долго лежали в портмоне Барского.

— Ну это вряд ли… надолго они у него не задерживались.

— Я видел их. – Сапожник ненадолго отвлекся от писанины, и рассеянный взгляд его задержался на пачках денег, что так и лежали на кровати. – Вместе.

— Где?

— На рынке. Спорили о чем-то.

— О чем?

— Откуда я знаю. Просто видел. Спорили. Или нет? Мальчишка руками махал, что мельница. А Барский слушал. Мало ли…

Мало ли.

И вправду, мало ли?

Или уже много?

Хотя все одно не понятно, кто здесь был.

И, не удержавшись, Бекшеев подошел к Сапожнику. Может, он и не ищейка, но запах апельсинового масла таков, что и он учует.

Пахло от Сапожника не маслом, но рыбой. И резко, словно он в этой рыбе вывалялся. На рукаве чешуя блестела, которую он смахнул. А еще поглядел так, выжидающе.

Вот же…

Ходить ночью по лесу – сомнительное удовольствие. А если лес ко всему мокрый? Янка ворчала, но не смела спорить. Свет фонаря вяз в здешней серой мути, слегка ее развеивая. И мокрые стволы деревьев поблескивали. Под ногами хлюпало.

Чавкало.

И как-то вот… знакомо.

До боли.

Я отряхнулась.

— Долго еще?

В какой-то момент появилось ощущение, что вредная девица издевается и водит меня по кругу. Но нет, Янка выглядела мокрой и несчастной.

— Тут вон, – она вывела на просеку, – тут дед в позатом годе повалил пару березок.

И не только их, я думаю. А про разрешение на вырубку и спрашивать смысла нет. На Дальнем такой ерундой не маются. От поваленных деревьев остались пни. Некоторые успели ощетиниться молодой порослью, а другие тихо догнивали.

Нужный укрылся в кустах орешника. По зиме длинные хлыстовины его переплелись, а местами и смерзлись в непреодолимую на первый взгляд стену. Но я как-то да протиснулась.

Бочком.

И огромный пень с черным пятном гнили в самом центре увидела. А вот нору не нашла бы, если бы Янка не показала.