Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 101 – Екатерина Насута

Я не больно-то слушала. Мне было неинтересно.

А теперь вот… что случилось? Я вытащила ногу из растоптанных ботинок – понятия не имею, чьи, но большие и теплые. А вот на ступеньках – сизоватый налет. И холод обжигает ступню.

— Не иди за мной, – сказала я Отуле. – Я… буду говорить. – Попытаюсь во всяком случае. – И есть не стану.

Я закрыла глаза, силясь справиться с холодом и болью. Еще шаг. Второй ступней. И третий. Ледяной ветер пронизывает насквозь.

Дура вот… заболею же. Измененные, конечно, покрепче обычного человека будут, но все одно заболею. Иду. Шаг за шагом. Посолонь. И рябиновой бы ветки. Или хлеба корку. Можно попросить, в доме наверняка будет, да… что за подношение из чужого хлеба?

Не поймут ни боги, ни люди.

Это вот если бы я опару вывела сама, как учила матушка, прикармливая мукой, перемешивая, позволяя ей выходить. А потом сама бы тесто поставила, да со светлыми мыслями. И каравай…

Нет у меня светлых мыслей.

А что есть?

Тоска… пусть ее берут. Ее не жалко. Молитва… нет молитв. Не у нас. Потому как боги способны понять все, что слова, что мысли. И зачем тогда придумывать?

…Язычники.

Нас недолюбливали, но терпели, там, на границе, среди болот и лесов, где мы не слишком бросались в глаза. И главное, нас не так много и оставалось. До войны.

А после?

Уцелел ли хоть кто-нибудь?

Неважно.

Здесь, на Дальнем, язычников никогда-то не было. Да и так, верующих. Нет, стояла у нас церквушка, молебны проходили разной степени торжественности, но не могу сказать, что кто-то сильно уж веровал. Так, как обычно.

Иду.

Ног почти не чувствую. И смысла наверняка немного. Но я упрямая. В этом и беда, что я упрямая. Потому и выжила. И сейчас дойду, даже если напрочь ноги отморожу.

Дура?

Пускай.

Я очнулась на берегу. Руки синюшные. И ноги тоже. Холодно настолько, что холода и не ощущаю. Это не сила воли. Какая, на хрен, у меня сила воли-то? Стою, покачиваюсь, смотрю на море. На небо. Солнце… Возвращаться надо, пока вообще силы остались.

А я стою.

Смотрю.

Встретить солнце? Встретила. Поклониться? Поклонюсь, чай, спина не переломится. Жертва? Тоже принесу… не хлеб. Есть кое-что, что богам милее хлеба.

Кровь.

И коготь вспарывает кожу на запястье.

— Пожалуйста, – я давно ни о чем не просила, а сейчас вот прошу. – Пожалуйста, дайте мне шанс. Пусть… получится.

…Идет дева, слепа и зряча. Один глаз смеется, из другого слезы катятся. А где какая упадет, там прорастает дивный цвет.

Тихий голос Лисицы мерещится в набегающих волнах.

Я отступаю и…

— С ума сошли! – Бекшеев не дает мне упасть.

Откуда только взялся? А на плечи невыносимой тяжестью падает куртка, старая, рыбацкая, пропахшая дымом и копченою рыбой.

Рыбу не люблю.

Но…

Тепло в ней живое. А Тихоня меня на руки подхватывает и глядит так, с немою укоризной, за что мне сразу становится совестно. Правда, ненадолго.

— Так… было надо.

Говорить я начинаю уже в доме, где меня усаживают на лавку и Отуля, столь же молчаливая и невозмутимая, как обычно, укутывает шерстяным платком. А потом подносит чашу травяного отвара. И в черных глазах ее мне мерещится одобрение.

Странная она все-таки.

Да и я не лучше.

— Кому надо? – Бекшеев злится.

А костюмчик-то сменил. Правда, на другой, столь же неуместный, разве что в полосочку. И трость его постукивает по полу.