Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 78 – Екатерина Насута

— Простите! – донесся голос. – Это… это шутка такая?

— Какая?

— Где княжич?!

Я вошла. И поморщилась, до того тяжело и резко пахло внутри апельсинами. И главное, февраль месяц, какие апельсины? Чихнула даже. А потом увидела.

И… твою ж мать. Камера была. И очевидно, что ночью она не пустовала. Матрац. Старое покрывало комом. Шуба вторым. И… никого.

Что за…

Я дернула дверь. Открыта. А главное, пахнет резко.

Апельсиновым маслом, которым решетку натерли.

— Вот… скотина.

Бекшеев, услышав про исчезновение княжича, все же лично спустился в подземелье. Хмурый. Раздраженный настолько, что Ник-Ник притих.

Апельсины.

Ненавижу апельсины. И главное, кто-то же знал…

— Где господин Гельшь? – Толстяк стоял, заламывая руки.

— Вот именно. Где? – Бекшеев развернулся к нему, и Окрестов застыл под тяжелым взглядом.

— Я не знаю!

А ведь не врет. Кажется, не врет. Может, и вправду не знает. Бледен и нервозен. И пальцы царапают темную кожу портфеля. Я чихнула и вышла-таки. Еще немного, и нюх потеряю.

За мною ужом выскользнул Ник-Ник.

— Кто? – спросила я тихо.

— Понятия не имею. Вот те крест! – Он широко размахнулся. – Нет, честно. Я вчера от Яжинского поздно вернулся, сюда вообще не заглядывал, сразу домой. А утром… Я пришел, а Барина уже того. Ну, проспал маленько, с кем не бывает-то?!

И вправду.

— Барин тебя не дождался?

— Когда он кого дожидался… Время вышло, и свалил себе. Вон, даже дверь не запер.

Это не показатель. Дверь в участок никогда не запирали. Нужды не было. До сегодняшнего дня.

— А ты не спускался?

— На кой оно мне? – И вправду, на кой. – Ночью тут только Барский был. Может, он? – предположил Ник-Ник.

Кто-то из своих. Определенно из своих. Кто-то, кто знает, насколько я ненавижу апельсины.

— Вот… сволочь.

Это я про княжича.

Бекшеев услышал.

— Боюсь, в этом есть доля моей вины. – Он вышел к лестнице и поглядел на нее мрачно, как на врага. Тросточка цокнула о камень. – Я спросил у него про тот дом.

— И?..

— Княжич испугался. – Стало быть, все-таки связан. С домом. С трупами. – Сказал, что ничего не докажем.

Хрена с два.

— Потом что?

— Потом приходил Сомов. – Бекшеев замолчал и отступил к стене, пропуская возмущенного толстяка. Тот взбежал по лестнице с нехарактерной для его комплекции ловкостью. – Мы говорили. И мне показалось, что он меня понял.

Он-то понял. Вчера. А сегодня с утра его, надо полагать, побеспокоил самолично князь Гельшь. И Сомов решил, что вчерашние договоренности можно пересмотреть. С ним такое частенько случается.

Политик, что уж тут.

— Надо бы приглянуть, – протянул Ник-Ник, проводив поверенного хмурым взглядом.

— Бесполезно. – Бекшеев покачал головой. – Если он знает, где мальчишка, то точно не сунется. А если нет…

То смысла следить немного.

— Кто-то из своих. – Я опять чихнула и вытерла нос рукавом.

— Когда я ушел, тут оставался Барский.

— Его дежурство. – Ник-Ник кивнул.

— Мог он?

Ник-Ник поглядел на меня. Я на него. Думать о таком не хочется, но… Барский.

С Барским мы познакомились в госпитале. Медведь тогда еще болтался между жизнью и смертью, не способный разобраться, куда ж ему надо-то. Одинцов лежал с истощением. Я… я тоже была близка к тому. Софья впала в глубокую тоску, взвалив на себя вину за все и сразу.

А Барский играл на гармошке. Как же это бесило… Госпиталь устроили в чьем-то особняке, в парадной зале. Мраморный пол, колонны в потолок. Лепнина. Позолота.