Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 163 – Екатерина Насута

— Лежи. – Вместо ответа Бекшеева вдавили в мокрую землю.

В серой мути зарождающихся сумерек глаза Зимы казались слишком уж яркими. И она, словно чувствуя это, жмурилась.

Лежать было мокро.

Холодно.

Тихий свист.

И еще одна тень мелькнула где-то слева, чтобы упасть рядом. В нос ударил запах мокрой шерсти, дыма и крови.

— Ранили? – Бекшеев повернул голову, силясь разглядеть хоть что-то.

Что за место.

Рассветы поздние, до заката тоже далеко, а все будто в сизой мгле. И дождь этот ко всему.

Ему не ответили. Но рука, вжимавшая Бекшеева в грязь, убралась.

Как-то иначе он представлял себе расследование. Более чистым, что ли. Но воздух свежий, свежее некуда. И костер… В детстве он мечтал, что однажды ночью будет сидеть у костра. Машина Сомова дымила в десятке шагов, и костер из нее вышел знатный.

Бекшеев подавился смешком. И Зима дернула его, заставив сеть.

— Живой? Целый?

— Нас… подстрелили?

— Скорее, подорвали. – Она стояла на четвереньках, вслушиваясь в темноту. – Но и подстрелили тоже.

Подстрелили.

Подорвали.

А как же интеллигентный безумец, который таинственным образом умерщвлял прекрасных дев? Хотя… да, девы тоже далеко не все прекрасны. Скорее, наоборот. Стоило искупаться в грязи, чтобы понять это. Он выбирал тех, кто не слишком собою хорош. И оттого почти утратил надежду на личное счастье.

Сволочь.

— Он… тут?

— Девочка не чует, но вполне может быть. Так что надо двигаться. Встать сможешь?

— Не знаю.

Разом заболели ребра. И плечо. И еще нога как-то так, по-особенному. Стало донельзя себя жаль. Но Бекшеев поднялся. Заставил себя сделать шаг.

И согнулся.

— Где болит? – заботливо осведомилась Зима.

— Везде, – признался он, пытаясь удержать ребра, которые, кажется, расползутся. – Я… сумею…

Трость осталась где-то в машине.

— До леса. В лесу ему будет сложнее нас достать.

— Думаешь… он… попытается?

— Почти уверена. – Зима подставила плечо. – Да обопрись… и давай, левой там. Правой. Правой и левой… С позиции наверняка ушел, но вряд ли далеко.

Левой.

Правой.

Яма. И нога проваливается, а Бекшеев падает-таки, правда успевает руки выставить, но как-то неудачно. Запястье пронизывает острая боль. А следом приходит понимание, что он, Бекшеев, в самом деле кабинетная крыса, для этаких приключений категорически неприспособленная.

— Эй…

Надо идти.

Зима же может. Женщина. Хрупкая… Ладно, не слишком хрупкая, но все-таки. И его на себе тянет.

Не воин?

И близко.

Но встать. Идти. До кромки леса недалеко. И рядом скользит размытая тень твари. Тоже любопытный эффект, она рядом, руку протяни и коснешься мокрой шерсти, но разглядеть почти не получается.

— Почему? – Бекшеев сумел справиться с болью в руке.

Кажется, распорол кожу, если по пальцам бежит горячее. Кровь? Пускай.

— Что?

— Почему я ее почти не вижу? Вот если сосредоточусь, тогда да, а в то же время она рядом, но и не здесь.

— Одинцов уверял, что дело в искажении пространства. Какая-то там энергетическая аномалия. Вроде бы. А как по мне, они просто между мирами. Яви и нави.

— Одно другому не противоречит.

По лицу скользнула мокрая ветка. И сверху посыпалось, да так, что Бекшеев голову в плечи вжал.

— Надо… возвращаться… вызывать подкрепление. Собирать… людей… оцеплять остров.

— И прочесывать, – согласилась Зима. – Только тогда мы живых не найдем.