Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 150 – Екатерина Насута

— И сбежал из Петербурга поэтому же?

— Я не сбегал. Но… душно там. И все-то смотрят как на героя… Меня и к награде представили. За что? Я… я людей на смерть отправлял. А они к награде.

И столько недоумения во взгляде, что приходится делать усилие, чтобы снова не отвернуться.

И вправду ведь.

Он убивал, пусть и не своими руками, но участвовал. В том, что происходило. В том, за что многие на виселицу пошли. А его к награде.

— А отец… родные… все не останавливались. Все норовили порасспросить. Вот и… тут спокойнее. Даже иногда получаться стало без снотворного засыпать. Да и люди меньше лезут. Особенно если намекнуть, что… что не надо.

Тихоня покачал головой и сказал:

— Он бы и курице шею не свернул. Нервы плохо восстанавливаются. Особенно такие. Многажды перебитые.

Это да. Только…

— Писать ты можешь.

— Перо легкое, – Сапожник разжал и сжал пальцы, – и целители настаивают. Вроде как, если заниматься постоянно, станет лучше. Или хотя бы не станет хуже. Я дома пишу. Просто переписываю книгу. А тут хоть с пользой.

Почерк у него аккуратный. Крупноватый, но мало ли у кого какой почерк.

— А ты нормально заговорил. Почти, – сказал Сапожник.

— Так… если потихоньку… Мне вон тоже говорили, что разрабатывать надо. Постоянно. Я и пытался сперва. Только все одно больно в первое время. А как поговоришь, то и ничего. Но с кем мне было разговаривать… Взяли тебя когда?

— Незадолго до победы. По глупости… Да неважно. – Он осторожно отпил чай и закрыл глаза. – Честно, думал, что ни слова не скажу.

— Это ты зря. Все говорят.

— Да, я тоже быстро это понял. – Сапожник кивнул. – Все бы сказал… все и сказал. Что мог. И чего не мог… Наших тоже сдал. Только те, кого я знал, успели уйти… я им загодя сигнал дал. Они и успели. А я вот…

— Почему сам остался?

— Приказы. Их нужно было отправить. Завизировать и отправить. Курьерами. А курьеры принимают только лично. Я и… Их бы перехватили. Наверное, где-то успели отменить. А может, и плюнули. Тогда-то хватало других забот. Я и решил, что… хоть кого-то… если не по форме А1, а по А2 или А3.

— Это чего?

— А1 – это полная ликвидация перед отступлением. Всех материальных ценностей. Структуры. И…

— Людей?

— Да.

— А эти, остальные?

— Просто отступление. Или отступление с вывозом документации и ценностей. Там хватает нюансов. Но… – Сапожник осторожно отхлебнул чая и зажмурился. – Правда в том, что я в жизни никого не убивал. При этом виноват в смерти многих и многих. Такой вот, мать его, парадокс… Честно говоря, было бы легче, если бы я там, в госпитале, сдох окончательно.

— Не вышло? – заботливо поинтересовался Тихоня. – А я многих убивал. И мальцу мог бы шею свернуть. Легко. Людей вообще легко убивать. Слабые они. Тебя вот.

Она поглядел на Бекшеева.

А глаза светлые, выцветшие. И пустота в них. Будто в бездну смотришь. Или смотришься. И как-то сразу вот верится, что да. Мог бы.

И Мишку.

И самого Бекшеева.

— Но я лекарства принимаю.

— Очень успокаивает, – не выдержал Бекшеев.

— А то… менять приходится. Оно одно на другое наложилось. Война эта. Семья… Я ж любил их всех. Сестер. Братьев. Отца… мать. Там и мамкины были сестры. И их дети. Да и село такое, что все один одному родня. Отец на это крепко ругался, мол, что надо женихов с невестами где-то опричь искать.