Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 147 – Екатерина Насута

— Ник-Ник? – Сапожник даже оторвался от листов.

Тихоня кивнул.

— Мы… говорили как-то. Я ему крест подарил. От отца. Мне ни к чему. А отец был бы рад. Он веровал, – Тихоня говорил медленно.

— Крест? – Бекшеев все же решился прикоснуться к мертвецу.

Рубаха в клеточку, заношенная до прозрачности на локтях. Ткань мягкая, а пуговицы мелкие, но расстегнуть получается.

Крест и вправду был.

Тяжелый, серебряный. С виду дорогой.

— Отцу… справили. Подарок. Незадолго до… Купец. Один. Так-то простой был. А тут вот… и он мне передал. – Тихоня поморщился и горло потрогал. – Ник-Ник увидел. Спросил. Я сказал. Одно. Другое. Разговорились.

— И ты подарил ему серебряный крест, – хмыкнул Сапожник. – Странно, что он его еще…

— Он действительно верил. А вещь должна исполнять. Что предназначено. – Тихоня поглядел на сослуживца с жалостью. – Я не могу. Веры нет. Искал. Все одно нет.

— В храм он не больно-то заглядывал.

— Да. Стеснялся. Сейчас ведь как-то… не особо.

Странно.

Ник-Ник совершенно… хотя что о нем Бекшеев знает, чтобы судить? Неуживчивый? Ворчливый? Жалующийся на все? Его недолюбливали.

А он верил.

И… что это меняет?

— Его жена. – Тихоня подошел к зеркалу.

Снимки на нем были старые и слегка пожелтели. Вот тот, самый крайний, измят. И следы пролегли по бумаге, словно морщины. Его аккуратно расправили, но разве разгладишь такие?

Женщина молодая и красивая.

А вот на этом снимке, где она в белом платье и с цветами, вовсе выглядит девочкой.

— Убили? – поинтересовался Сапожник.

— Нет. Ей. Письмо. Что умер. Ошибка там. Она и вышла замуж. Ник-Ник вернулся, а там уже и ребенок.

Погано, наверное.

Такое и представлять не хочется.

— М-да… – только и сказал Сапожник.

— Брак. Признали недействительным. По обоюдному заявлению. А второй ее действительным. Он думал, что тоже женится.

Только забыть не смог. В этом дело? Фотографии напоминанием.

— А в церкви отказали развенчать. Для него важно. Он долго пытался.

— Можно ведь и без венчания.

— Гражданским, – кивнул Тихоня, – он хотел. – Но не решился. – Сказал тогда, что сам грешен, но если вдруг, то и женщину в грех ввергнет. И детей, если будут. Не хотел так.

Странно это.

Непонятно.

Не увязывается.

— Не в этом дело, – Сапожник вернулся на место, – любил он ее. Вот и придумал себе отговорку… может, даже сам толком не понимал, что делает. И почему так. Это ж удобно, сказать, что запретили. А потом с тоски и в петлю.

— Нет. Не сам. – Тихоня тоже смотрел на зеркало.

На снимки.

На женщину, которая улыбалась и выглядела такой счастливой, что просто тошно от этого счастья становилось.

— Думаешь?

— Он и вправду верил. А самоубийство – грех.

И…

Не Тихоня?

Кто еще знал, что Ник-Ник оказался таким вот верующим. Крест? Их многие носят, что по привычке, потому как принято с крестом. А вот верить по-настоящему… И про жену бывшую.

Про остальное.

Тихоня, если бы это был он, промолчал бы. Разумно же. Наоборот, ему бы придумать слезливую историю про то, как Ник-Ник бывшую любил и без нее маялся. Вот и домаялся до петли.

А ведь укладывается.

Женщины пропавшие… их выманивал, чтобы отомстить неверной. И убивал. Мишка, который случайно под руку подвернулся. Барский… Барский наверняка любил Никонова ничуть не меньше, чем тот Барского. Такие чувства, как правило, глубоко взаимны.