Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 152 – Екатерина Насута

Чай был горьким.

— Я мог бы убить. Но… давно уже. Еще там, с мозгоправом. Умеют они копаться… разбирали… Сложнее всего – признать себе, что ты стал такой же нелюдью, как эти… Да, я не детей с женщинами… хотя и по женщинам работать случалось. Но, – Тихоня посмотрел на свои руки, – когда… понимаешь, что ты творил. И понимаешь, что это все… что не изменить. Ничего не изменить, тогда и вправду в петлю тянет.

Он поглядел на дверь.

Отсюда тела не видно. Но оно там. И забыть об этом не выходит. Какого они вообще чаепитие устроили? С другой стороны, Бекшеев многое узнал.

Кажется.

— Когда диагноз поставили, оно как-то даже легче стало… все одно помру. Не больно. И больно особо не будет. У меня ж чувствительность снижена. А тут вроде как и за дело. Я мучил. Меня мучает. Все это правильно.

Ни хрена не правильно.

— И убивать… зачем мне убивать кого-то?

— Не знаю, – честно сказал Бекшеев.

— Вот… и я не знаю. Была бы причина, я бы легко… наверное. Давно уже не пробовал, но да, легко… Мне нельзя. Понимаешь? Еще одна смерть, и я тварью стану. Это как… слышал сказки про оборотней? Которые в лютую луну рождаются? И растут, растут, себя не ведая. А потом раз, на другую такую же лютую луну, разум теряют, обретая обличье звериное…

— Мне в детстве другие читали.

— Бывает… у нас в деревне сказывали. Так вот, такой всех задерет, кто рядом окажется. А попробует крови человечьей, уже никогда человеком стать не сможет. И я вот, как он… может, даже и он…

Хлопнула дверь.

И нервный визгливый голос произнес:

— Я требую ответа!

— Это еще что за шут гороховый? – Тихоня чай допил и поднялся.

Оборотень?

А может… В некоторых сказках оборотня любовь исцеляла, та, истинная, которая с каждым раз в жизни случается. И как знать, не искал ли ее Тихоня?

— Это не шут. – Сапожник чай не столько пил, сколько руки грел. – Это поверенный…

И не ошибся.

— Вы! – Епифан Сигизмундович выглядел потрепанным. На его пальто пестрели темные пятна. К животу он по-прежнему прижимал портфель, а вот очки сбились набок. И лысина блестела от дождя. – Вы… вы не имеете права!

— На что?

— Где княжич?!

— Знаете, – Бекшеев чай все же допил, – мне тоже очень хотелось бы знать, а где ваш княжич?

До дома Бекшеевых я добралась быстро. Городок-то небольшой, пусть и считается, что на Дальнем десять тысяч живут, но треть из них, если не половина, обретается в рыбацких деревушках да на хуторах.

Дождь крепчал.

И ветер добавился. Оно-то по зиме и нормально, но, если погода и дальше гулять станет, паром не рискнет выходить.

Плохо это? Хорошо?

Просто отметила.

Дом Бекшеевых мок под дождем, как и окрестные. А вот дверь оказалась не заперта.

— Эй, есть тут кто?

Пустота.

И тишина. А Девочка заворчала и, отряхнувшись – брызги с шерсти полетели во все стороны, – затрусила куда-то вглубь дома. На паркете остались следы.

— Извини, – сказала я в пустоту.

Было чувство, что смотрят.

И сердятся.

— Она не специально. И я…

— Мамочки! – Истошный вопль заставил поспешить.

— Назад! – рявкнула я.

Девица успела забраться на стол.